Процесс над Клаасом в "Легенде о Тиле" Шарля де Костера...

... или  нужно ли перечитывать классику в зрелом возрасте?

Мы все помним культовую фразу  из романа Шарля де Костера «легенда о Тиле» - «пепел Клааса стучит в моё сердце».

Сейчас, перечитывая эту книгу с великолепными иллюстрациями Павла Бунина, я вспоминаю  свои ощущения от книги в  в мои тогдашние 12-13 лет.

Тогда вся суд над  над отцом Тиля Уленшпигеля выглядела как абсолютный, сюрреалистический сумасшедший дом и несправедливая судебная расправа. 

Какие-то долгие споры о  каких-то таинствах, а главное-  страшная  казнь  на костре всего-то за то,  что дед изрубил топором деревянные статуэтки и утопил их в колодце. 

Для советского школьника логика судей казалась полным бредом: в нашей истории церкви взрывали, не то что иконы жгли и иконостасы топором рубили. Для меня- тогдашней пионерки -  изрубленные статуэтки были просто   изрубленными деревяшками, а вера в Бога официально считалась мракобесием (ага, от слова «бесы»). 

Соответственно в памяти осел и закрепился понятный лубочный миф: злые католики сожгли невинного бедного дедушку за то, что он  приютил, спрятал и  накормил беглого  борца за свободу, а мерзкий сосед-рыбник настучал.

Однако Шарль де Костер, делая некие  как бы сейчас сказали, фантдопущения,  писал свой роман на основе изучения реальных судебных архивов.

 И если  мы вчитаемся  в подлинный текст,  то увидим и поймем, что за «абсурдными» формулировками открывается жесткий тектонический сдвиг в тогдашнем общественном сознании. И   Клаас  на гребне этого цунами является  не беспомощной жертвой, а сознательным, глубоко законспирированным идеологическим подпольщиком.

Начнем все-таки с «заклепок». 

«Сферический угольщик в вакууме» или сосиски против нищеты

Как мы уже разбирали в предыдущем посте, при внимательном чтении романа  в нем находятся потрясающие внутренние противоречия и бытовые анахронизмы. Клаас де Костера  - это какой-то «сферический угольщик в вакууме»: он то богатый бюргер, то почти нищий голодранец, и эти две сущности прекрасно  уживаются на соседних страницах.

С одной стороны, на странице   с описанием посланца покойного Иоста,  автор выкатывает нам шикарное  меню: полная миска гороха, яйца, колбаса, ветчина, гентские сосиски ватерзой и рубиновое лувенское вино в погребе. Друзья мои,  в реальной Фландрии XVI века обычные горожане,  даже весьма зажиточные,  вино не пили вообще. Это был элитный  напиток высшей знати и испанских офицеров, да и то не всех. Фландрия – не Франция и не Италия, и не Испания. Фландрия пила пиво (тот самый крепкий брюггенский эль dobbelkuyt). 

А  уж сама «торговля углём» в Дамме - это  просто красивый штамп из XIX века. Как мы уже разобрали, углежогом Клаас быть не мог, а отапливали свои дома в Нидерландах люди  не дефицитным древесным углем, а дешёвым болотным торфом. Если бы автор писал реального героя,  Клаас со своей женой Сооткин гнули  бы спину на болотах — резали торф, сушили его, формировали брикеты, грузили на небольшую деревянную баржу (габару) и вдвоём на канатах волокли её по каналу в Брюгге на продажу. Это была тяжёлая, изнурительная рутина бедных людей. Ну и, конечно, выращивали овощи на огороде.  И  именно реальная нищета показана  в романе, когда Сооткин отдаёт новорожденную, якобы свою дочь Неле, ее матери,  соседке Катлине, и жители Дамме уверены, что  двоих детей этой семье просто не прокормить. Жители Дамме не видят ничего странного, что ребенка отдают «бездетной» Каталине.  Так что ломящийся от сосисок и вина "ларь" Клааса — чисто декоративный, праздничный элемент, который автор ввёл ради романтического пафоса.  Ровно как и те самые три деревянные раскрашенные статуэтки святых Мартина, Николая и Богородицы. Для нищего труженика такие статуэтки – это  экономический абсурд. В XVI века такие вещи резались мастерами вручную, покрывались сусальным золотом и стоили как годовой бюджет бедной семьи. В реальности у нищего Клааса их просто не могло быть. В доме было разве только распятие, а его протестантизм выражался в пустых беленых стенах лавки. Но автору был необходим яркий образ  домашнего  варианта  нидерландского погрома Beeldenstorm («штурма статуй» или иконоборчества, как принято у нас). Уничтожив эти осязаемые, дорогие символы старой церкви, Клаас провозгласил свой главный, осознанный политический манифест, хотя, автор оговаривается, что  сделал это он, конечно,  в ярости и горе и под влиянием эмоций. 

Литературное допущение: «разговор диссидентов на кухне»

Знаете, я довольно много изучала и философию, и труды Отцов Церкви, но вот богословские споры вести не возьмусь.  А тут  у то ли нищего фермера, то ли зажиточного горожанина  - торфоразработчика внезапно нарисоввывается  чеканный язык магистра теологии. Конечно, скажете вы, протестантский проповедник гостил у Клааса целую неделю. Но мог ли Клаас  овладеть риторикой протестантов за неделю общения с гостем? Категорически нет. За неделю превратиться из неграмотного крестьянина-  пролетария  в проповедника невозможно. Тем более, что гость пришел без книг (его ограбили разбойники), да и у Клааса при обыске ничего не нашли.

Перед нами чистое литературное допущение Шарля де Костера, продиктованное романтизмом XIX века. Когда мы открываем страницу ночного разговора Клааса и посланника Иоста, он  выглядит так, словно они сидят на тайном заседании подпольного кружка в Женеве, а не на нищей кухне в Дамме. Гость сыплет цитатами из Апокалипсиса про «Вавилонской блудницу», а Клаас внезапно выдает гостю  глубочайший социально-экономический анализ: «...королю конфискации выгодны, оттого-то король столь рьяно и преследует богатых людей за ересь». Вы можете сказать, откуда у обывателя в Богом забытой глуши (а ля Нью Васюки) такие академические формулировки? Да ниоткуда. Автор искусственно вложил в уста Клааса язык и логику продвинутого городского гуманиста, круга Плантена, чтобы сделать из Клааса  сознательный рупор Реформации. 

Кстати, тогдашнее реальное подполье выживало в режиме строжайшей конспирации  и не в микро- Дамме было такое подполье создавать.  Костер превратил   деревенскую кухню в кафедру теологии.

Кстати, вымышленный автором синтез убеждений Клааса, представленный им  на суде объединяет все три главные еретические учения той эпохи. 

Инквизитор Титтельман по судебной привычке шьёт ему «нечестивую ересь Лютера». Но сам Мартин Лютер никогда не отрицал изображения святых и осуждал погромы. Уничтожение фигурок святых топором -   это чистокровный, бескомпромиссный кальвинизм. А когда Клаас заявляет, что не признаёт католическую исповедь и причастие, он  слово в слово повторяет учение Ульриха Цвингли, считавшего таинства лишь символическими актами памяти, лишая церковь статуса магического посредника между человеком и Богом.

Роковые   семь километров до Брюгге и отмазка с сыном-паломником

Итак, Клааса задерживают по доносу рыбника Иоста Грейпстювера, в колодце находят разбитые топором статуи святых, из Брюгге приезжает  «страшный» инквизитор Титтельман.

И… начинается опрос свидетелей.

Да, Клааса не волокут на дыбу, не грозят ему адским пламенем.

 Идет стандартная судебная процедура. 

Ну, жители Дамме вроде как жутко боятся, аж по домам разбежались и двери заперли.

Тем не менее первые свидетели на суде говорят совершенно открыто, свидетельствуя в пользу Клааса.

Первым был вызван сосед Клааса  цирюльник  Ганс. Приняв  присягу,  он сказал: «Клянусь  спасениеммоей  души,  свидетельствую  и удостоверяю,  что невступно семнадцать лет знаю предстоящего пред судом Клааса  за человека добропорядочного, соблюдающего все  установления нашей  матери  - святой церкви, и что никогда не изрыгал он на  нее хулы,  никогда,  сколько мнеизвестно, не давал приюта еретикам, не прятал у  себя Лютеровых  писаний, ничего об упомянутых писаниях не говорил и не совершал ничего такого,  что дало бы основания заподозрить его в нарушении правил-законов империи. И  в том да будут мне свидетелями сам господь Бог и все святые его!»

То есть свободно выступает как свидетель защиты

Потом свидетельствовать выходит Ян ван Рооебеке. Ян ван Роозебеке говорит абсолютно беспристрастно и даже защищает Клааса, подтверждая, что тот причащался, а индульгенции в таверне продавал уважительно, «без пренебрежения и без насмешки». По поводу гостя, он свидетельствует, что факт наличия его был, а вот про убеждения гостя он ничего сказать не может. Но Роозебеке не может солгать под присягой на Библии. И он констатирует роковой факт: Клаас пропустил воскресенье, следующее за Днем Крови Христовой.

В переводе это Heilig Bloedprocessie — главный, сакральный и тотальный праздник всей Фландрии. 

По легенде, в 1150 году граф Дидерик Эльзасский привез из Второго крестового похода величайший артефакт — хрустальный сосуд с каплями подлинной Крови Иисуса Христа. Фландрия верила в чудо: каждую пятницу кровь внутри закипала и становилась жидкой. Для нее отгрохали роскошную Базилику Святой Крови прямо на главной площади Брюгге  - Бург.

Праздник отмечался на Вознесение Господне (май-июнь) и представлял собой грандиозный, массовый карнавал. По улицам Брюгге двигались живые библейские картины, гильдии ткачей, пивоваров и оружейников шли стройными колоннами, ревели колокола, а со стен крепости гремели пушки. В этот день из Дамме выгребали абсолютно все жители. От Дамме до Брюгге  ровно 7 километров по прямой вдоль канала Дамсе Варт, всего два часа бодрого пешего шага Пропустить этот праздник, остаться дома в пустом городе, тогда было невозможно, фактически это приравнивалось к открытому отказу от  исполнения гражданскоого долга. 

Роозебеке зафиксировал, что Клаас пропустил и следующее воскресенье Пятидесятницы (Троицы), когда все обязаны были явиться в приходы к причастию.

Чтобы хоть как-то прикрыться от соседей, Клаас придумывает благочесивую «отмазку»: отправляет жену Сооткин и Неле в Брюгге, а сам якобы остается сторожить дом и поджидать своего сына-паломника Тиля. Мол, вдруг блудный сын вернется с богомолья.  На самом деле Клаас остался сидеть один на пороге своего дома потому, что был раздавлен горем — он только что узнал о казни брата Иоста. 

Кстати, Иост  также не невинная жертва,  он поднял оружие против законной власти в Германии, пошел на этот шаг абсолютно осознанно, попал в плен и  по законам «Каролины» был колесован за мятеж.

Но очевидно, что потрясенный Клаас не мог идти в ликующей толпе тех, кто только что убил его брата.  И именно поэтому он отрекается от католической веры так яростно. ..

Продолжение следует...