Подлинный Путь придворного музыканта

(Из классического трактата, который готовится к изданию в переводе В. Башкеева. На этот раз без моих дописок) 

Юный Гao десять лет учился игре на цине и вёл счёт своим занятиям. Когда он насчитал десять тысяч часов, он пришёл к несравненному Вэню, поклонился и сказал: «Учитель, я закончил обучение. Возьмите меня играть при дворе».

Вэнь ответил: «Ты говоришь, что закончил, а между тем твоё обучение только начинается»

Гао возразил: «Я изучил мелодии семи царств, превосходно постиг все созвучия. Чему же ещё я должен учиться? Неужто я должен, подобно древним, преобразовать своей игрой саму Поднебесную?»

Вэнь замахал руками: «Оставь! Оставь! Даже не думай появляться при дворе с такими речами! Что подумает царь, когда узнает, что некто задумал управлять Поднебесной без его ведома? Ты ищешь почестей, а останешься без головы!»

Гао положил свою цинь и взмолился: «Откройте же, учитель, что ещё мне необходимо постичь, как упражняться в мастерстве и к чему мне стремиться?»

Вэнь даже не взглянул на инструмент, а устремил взгляд вдаль и ответил загадочно:

«Ты должен постичь: что играют, когда государь весел, и что — когда настроен воинственно, где играть долго, где коротко, где награждают круглой шапкой за древние напевы, и где отрубают голову за мелодии четырёх сторон света. Иначе твою музыку забьют тебе в глотку.

Ты должен упражняться вот так: пить с флейтистами вино так, чтобы твоё имя они вспоминали раньше собственного, и знать, когда управляющий музыкой скучает, а когда лишь делает вид. Ты должен оказывать услуги, не запоминая, и просить, не высказывая просьб. Ты должен прослыть одним из тех, за кого не страшно поручиться: кто приходит раньше зова, играет, что велено, и не спорит о древности напевов. Иначе тебя прогонят взашей даже с деревенской свадьбы.

Ты должен стремиться, чтобы когда при дворе заболеет кто-то из музыкантов, ему на замену позвали тебя. Только так попадают ко двору, и только так при дворе остаются.

Сколько часов ты постигал всё это?»

«Я ничего не знаю об этом», — сказал Гао.

«Хорошо, что ты быстро управился с первым ремеслом, — сказал Вэнь. — Второе ремесло постигают ещё быстрее: весь остаток своих дней».

Гао спросил: «А как вы сами попали во дворец?»

Вэнь сказал: «Как и положено человеку подлого происхождения, а начинал с малого. Я играл на проводах чиновников. Однажды заболел флейтист свадебных пиров, и старый Люй назвал моё имя. Через три года заболел флейтист Внутренних покоев, и распорядитель свадеб назвал моё имя. Так я и переходил, как огонь из очага в очаг. Моё мастерство не менялось, моё поведение оставалось безупречным. Сам я лишь следил за тем, чтобы мне было не стыдно звучать. Так и выросла моя слава. Двор берёт музыкантов с больших пиров. Большие пиры берут с малых. Малые — с рыбного рынка».

«Значит, дорога во дворец лежит через рыбный рынок?»

«Нет никакой дороги во дворец, — сказал Вэнь. — Есть рыбный рынок, с которого иногда забирают».

«А кто попадает во дворец сразу?»

«Сыновья тех, кто и так во дворце. Но ты не из них, раз спрашиваешь у меня про дорогу»

Гао спросил: «Скажите, какими мелодиями испытывают новичков при дворе?»

Вэнь на это только усмехнулся: «Когда тебя пригласили играть и ты пришёл со своим цинем, все и так поймут, что ты умеешь с ним обращаться. Дальше будут смотреть, каково стоять рядом с тобой. Это как раз тот случай, когда музыка может спасти или погубить».

Гао спросил: «Что губит музыканта? Вино? Гордыня? Немилость знатоков?»

Вэнь сказал: «Вернее всего губит женитьба на женщине, чей отец держит лавку или служит чиновником».

«Как же это происходит?»

«Лавочник и писарь приходят вовремя, улыбаются просителям, в одежде скромны, перед сановниками почтительны, посещают храмы предков, всегда на своём месте. Музыканта носит по всему царству, он заносчив и беспечен, запросто болтает с придворными. Порой богат, как Ян Чжу, порой подбирает на рынке подгнившие овощи. Рано или поздно отец либо вручит ему место в лавке или канцелярии, либо отберёт свою дочь».

Гао спросил: «Где хранится слава музыканта? В свитках управляющего? В памяти знатоков?»

«Нигде не хранится, — сказал Вэнь. — Она случается. Когда у сановника заболевает лютнист и он спрашивает "кого?", а распорядитель отвечает "Вэня!" — вот в этот миг она есть. В остальное время её нет».

«А если распорядитель ответит иначе?»

«Значит, её не было».

***

Вэнь странствовал по южным землям с учеником Гао.

В городе Ин они слушали первого музыканта наместника. Тот сыграл, принял подношения и удалился: настройщик унёс его цинь, писец записал похвалы, распорядитель назначил следующее выступление.
«Запомни его, — сказал Вэнь. — Он играет два часа в день. Остальное за него делают другие».

В предместье жил мастер Цзюй, который натянул на цинь одиннадцать струн вместо семи и играл созвучия, каких не слышали со времён Жёлтого владыки. Он сам строил свои инструменты, ибо никто не брался; сам учил двух учеников, ибо никто не понимал; сам записывал свою музыку знаками, которые сам придумал; и сам объяснял слушателям, что́ они слышали, ибо без объяснения они слышали шум.
«Запомни и его, — сказал Вэнь. — Он играет лучше первого циниста. У него остаётся на это час в день».

В деревне за рекой женщины пели, отбивая коноплю, — в лад ударам, на голоса, как пели их матери. Ученик заслушался и спросил, кто их учитель.
 «У них нет учителя, у них есть матери, — сказал Вэнь. — Спроси их о музыке — они ответят, что просто отбивают коноплю. Их пение совершенно, и оно словно не существует: ни двор, ни знатоки, ни они сами не называют его музыкой. Оно живёт, пока отбивается конопля».

А в горах они встретили старика, который тридцать лет строил башню из речных камней и черепков. Башня была ни на что не похожа — ни на пагоду, ни на гробницу, ни на дом. Старик не мог объяснить, что строит: у него не было слов, потому что до него никто такого не строил, и после него никто не построит.
Ученик спросил: «Он безумец или мудрец?»
«Не знаю, — сказал Вэнь. — Об этом узнают, если башню найдут. И мнение башни никто спрашивать не будет».

На обратном пути ученик сказал: «Учитель, я понял: свободнее всех первый цинист, ибо ему все служат».
«Нет, — сказал Вэнь. — Несвободны все четверо. Первый платит послушанием, второй — временем, третьи не знают, что владеют сокровищем, четвёртый не узнает, было ли оно вообще. Разница лишь в том, кто носит поклажу: за первым её носит двор, второй тащит сам, у третьих её несёт обычай, а у четвёртого поклажи нет — вся на башню ушла»

Цинист Янь играл в харчевнях то, что просили торговцы солью: «Лунную пристань» и «Двух ласточек», каждый вечер, двадцать лет.

Цинист Бо играл древние лады в кругу музыкантов и брал с учеников плату едой.

Янь построил дом с черепичной крышей. Когда он входил в чайную, где сидели музыканты, разговор продолжался, будто вошёл слуга.

Бо ел только просо. Когда он входил, музыканты вставали.

Ученик спросил Вэня: «Кто из них выбрал верно?»

«Оба платят сполна, — сказал Вэнь. — Янь платит поклонами торговцам, Бо — поклонами музыкантов. Разница в том, что Яня презирают те, кого он кормит собой, а Бо кормится теми, кто его чтит. Каждый называет свою плату честью, а чужую — ценой».

***

В оркестре Внутренних покоев играли древние мелодии перед государем: свиток разворачивали, когда государь уже сел. Ошибившийся дважды больше не входил во дворец.
Юноша спросил старейшину оркестра: «Кто из вас первый в мастерстве?»
Старейшина задумался надолго.
«Не знаю, — сказал он наконец. — Здесь некому играть плохо, а меряться хорошим некогда. Первым у нас считают Шу».
«Чем же славен Шу?»
«Играет так хорошо, что его игры не замечают, не задерживается, но и не подгоняет, играет не громко, и не тихо. Обладает величайшим мастерством, но никогда его не показывает. Но главное: с ним не бывает проблем».

Флейтист Шу не был первым ни в одном оркестре и не оставил ни одной мелодии.
Но когда оркестр Южного предместья искал барабанщика, спрашивали Шу. Когда двор искал цитриста для траурных обрядов, спрашивали Шу. Когда два оркестра ссорились из-за свадьбы, мирить звали Шу.
После его смерти музыканты Южного предместья и музыканты двора перестали знать друг друга — хотя ни те, ни другие не смогли бы сказать, что́ они потеряли: каждый оркестр остался цел.
«Странно, — сказал ученик. — Умер худший флейтист округи, а музыка осиротела».
«Умер не флейтист, — сказал Вэнь. — Умерла дорога. Дороги не слышно, пока по ней ходят»

Флейтист Юй тридцать лет играл при дворе царства Лу и не знал равных. Когда царство Лу было завоёвано, он пришёл играть в харчевню у Западных ворот. Его слушали, хвалили и не позвали назавтра.

Юй спросил старого Люя, игравшего там двадцать лет: «Разве я играл хуже тебя?»

«Лучше, — сказал Люй. — Но ты играл, когда носильщики ели. Я играю, когда они пьют.»

Управляющий музыкой Пин набирал музыкантов на свадьбу дочери сановника Цюя. Ему предложили флейтиста Хэ, о котором говорили, что его игра останавливает перелётных гусей.

Пин взял вместо него старого Люя из западного предместья.

«Люй играет как все, — сказали Пину. — А Хэ играет как небожитель».

«Знаю, — сказал Пин. — Но небожитель скитается духом в Беспредельном, а сановник Цюй живёт в южной части города. Гуси могут лететь своей дорогой. Свадьба — в субботу».

«Но Люй за тридцать лет не сыграл ничего замечательного!»

«А я и не прошу у него ничего замечательного — сказал Пин. — Бывает флейтист, который спорит с распорядителем, пьёт до выхода и играет гостям то, что нравится ему. Иногда это звучит замечательно. Люй за тридцать лет не сыграл ничего замечательного. За это его и зову».

Распорядитель Пин двадцать лет звал барабанщика Мо, и двадцать лет Мо был безупречен. На двадцать первый год Мо не пришёл на пир у военачальника Ханя.

После этого Пин звал его снова — но уже не к военачальнику Ханю, а на проводы мелких чиновников.

Мо пришёл к нему и сказал: «Двадцать лет против одного вечера. Где справедливость в твоих весах?»

«Мои весы верны, — сказал Пин. — Двадцать лет ты был безупречен, и это слышали музыканты. Один вечер ты отсутствовал, и это слышал военачальник Хань. И его мнение всегда перевесит».