Да, блин, это тебе не турпоездка...

«Да, блин, это не турпоездка!»

---

Часть первая. Операционная

Сергей Петрович лежал на холодном столе и смотрел в огромный круглый светильник. Девять лампочек, одна мигает. Он считал их, чтобы не думать о том, что творится у него в животе. А там творилось такое, будто кто-то запустил стиральную машину на отжиме без белья.

— Давление девяносто на шестьдесят, — сказала медсестра, поправляя маску.

— Прободная язва, — буркнул хирург, натягивая перчатки. — Классика жанра. Гражданин, вы сколько вчера выпили?

— А при чём тут... — прохрипел Петрович, но договорить не успел — новая волна боли скрутила его в бараний рог.

— Анестезию! — рявкнул хирург. — Коля, давай ему снотворное.

Анестезиолог Коля, молодой парень с веснушками, зашипел шприцем:

— Сергей Петрович, считайте до десяти. Всё будет хорошо.

— Хорошо... — выдохнул Петрович, чувствуя, как в вену входит холод. — Катька... ты была права... Говорила же: не жри на ночь...

Он вспомнил вчерашнее. Катька стоит у плиты, с ложкой наперевес, глаза горят.

— Серёжа, ты с ума сошёл? Третью котлету? Тебе стол номер пять прописали! Ты что, язву забыл? А квас? Я же вылила его, а ты из-под полы достал?

А он, дурак, отмахнулся. Сказал: «Организм сам разберётся, он русский, его не проймёшь». Катька тогда покачала головой и сказала тихо:

— Доиграешься ты, Серёжа. Совсем доиграешься. И тогда пеняй на себя.

Она всегда была права. Тридцать пять лет брака — и ни разу не ошиблась. Она знала, когда дождь, когда менять прокладки в кране и когда пора идти к врачу. А он — сантехник со стажем, мужик видавший виды, — считал, что «само пройдёт».

Не прошло.

— Третья игла! — заорал хирург. — Коля, ставь в шею, у него вены как у мамонта!

— Сергей Петрович, вы ещё тут? Считайте!

— Пять... шесть... — шевельнул губами Петрович. — Катька, прости... Квас этот дурацкий...

— Семь... восемь... — Коля прижал маску. — Спит.

И последнее, что услышал Петрович, был писк кардиомонитора, который вдруг превратился в ровную прямую линию.

— Остановка! — закричала медсестра. — Реанимация!

Петрович уже этого не слышал. Потому что он стоял в белом мареве и рассматривал позолоченные ворота, которые подозрительно напоминали проходную Ждановского молокозавода, только красивее.

---

Часть вторая. Экскурсия

Из-за ворот вышел высокий бородатый мужик в холщовой рубахе. На поясе — связка ключей, в руке — гранёный стакан с чем-то ядрёным.

— Здорово, Серега, — сказал мужик басом. — А я уж думал, ты не придёшь.

— Ты кто? — ошарашенно спросил Петрович, разглядывая свою рубаху — она вдруг стала белой и свежей, как с химчистки.

— Пётр я. Апостол Пётр, если по паспорту. А по-простому — дядя Петя. Заведующий пунктом приёма душ. Проходи, чайку налью.

Они зашли в небольшую комнатку: стол, алюминиевый чайник, календарь с котёнком, икона в углу. Пётр разлил чай в стаканы с подстаканниками, сел напротив.

— Я помер, что ли? — осторожно спросил Петрович.

— Клиническая, — кивнул Пётр. — Врачи сейчас дефибриллятором шарашат. Если откачают — вернёшься. А пока мы с тобой экскурсию проведём. Выбирать будешь: рай или ад. Хочешь — сперва посмотри. У нас туристический пакет для перспективных.

— Ну давай посмотрим, — согласился Петрович. — Я ж ни разу не умирал. Не в курсе, как тут что.

Пётр усмехнулся, звякнул ключами и открыл первую дверь.

---

Рай

За дверью простирались белые поля, ровные, как скатерть в ресторане. Никаких сорняков, ни соринки. Ангелы в балахонах бродили стадами, нюхали цветы и тихо перебирали арфы. У некоторых нимбы болтались на голове, как детские ободки, — видно, слетали постоянно. Пахло ромашкой и стерильностью.

— А чё они делают-то? — спросил Петрович.

— Ну, — пожал плечами Пётр, — нюхают. Молятся. Иногда разговаривают о вечном.

— И всё?

— А что тебе ещё? Тут вечность, Серега. Никуда не торопимся.

Петрович пригляделся. Ангел в третьем ряду сидел на облаке, смотрел в одну точку и чуть заметно покачивался. Похоже, он просто завис. Как компьютер, который забыли перезагрузить.

— Слушай, — сказал Петрович тихо, — а к ним можно с бутылкой?

Пётр округлил глаза:

— С какой бутылкой?

— Ну, посидеть, поговорить... за жизнь. Или хотя бы козла забить в домино.

Пётр помолчал, посмотрел на ангелов, потом на Петровича и вздохнул:

— Нет, Серега. Тут не пьют, не курят и не матерятся. И домино — это азарт, не положено.

Петрович зевнул так, что чуть челюсть не вывихнул.

— Скукота, — констатировал он. — И музыка у них какая-то... дохлая. Как в лифте.

— Ну, кому как, — вздохнул Пётр. — Есть ценители. Пошли в ад, там веселее.

---

Ад. Первый визит

Ад открылся ударной дробью и матерным воплем из колонок. Дым стоял столбом, пахло жареным мясом, самогоном и чем-то ещё сладковатым. В углу сцена, на ней черти в кожаных жилетах наяривали что-то на  электрогитарах. Басы дрожали в груди так, что зубы звенели.

Петрович аж присвистнул.

За длинными столами сидели грешники — кто в трениках, кто в семейных трусах, кто вообще в одном пиджаке на голое тело. Все пьяные, весёлые, обнимались, кричали, махали кружками. Какой-то мужик с лысиной плясал на столе чечётку, разбивая посуду. Две бесовки с хвостами и ярко-зелёными ирокезами разносили пиво в пластиковых стаканах, подмигивая каждому второму.

— О-о-о! — оживился Петрович, почувствовав, как внутри что-то ёкнуло. — Вот это расколбас!

— Ну а как же, — довольно улыбнулся Пётр. — У нас тут постоянная движуха. Вчера, например, соревнования по армрестлингу с бесами проводили. Грешники выиграли, между прочим.

— А водка есть?

— А как же! Вон, за третьим столом, в графинчиках. С перчиком, с хреном, с мёдом — на любой вкус.

— А закуска?

Пётр щёлкнул пальцами. Одна из бесовок подскочила с подносом, на котором дымились шашлыки, соленья, варёная картошка с укропом и целый таз с селёдкой.

Петрович сглотнул. У него даже язва забыла, что она болит.

— И что, — спросил он осторожно, — все тут такие счастливые? Без обмана?

— Серега, — наклонился Пётр к уху, — мы ж не звери. Мы даём людям то, что они любят. Кто пьёт — пьёт. Кто дерётся — дерётся. Кто баб любит — пожалуйста, вон та, с хвостом косичку заплетает. Главное — душа радуется. А в раю что? Травка, арфы, скука смертная. Ну какая душа там радоваться будет? Только если у подснежника.

Петрович даже прослезился от умиления. Он уже хотел сказать: «Записывай меня сюда, дядя Петя!», как вдруг почувствовал, что его дёрнули за плечо. Громко, сильно, как будто кто-то ухватил за шкирку.

— О, — сказал Пётр, глядя куда-то вверх, — откачали. Давай, Серега, возвращайся. Живи ещё.

— А экскурсия? — растерянно спросил Петрович. — Я же не всё посмотрел!

— На первый раз достаточно, — усмехнулся Пётр. — Ну, бывай. Заходи, если что.

— Да уж, — выдохнул Петрович, чувствуя, как его тянет обратно, в тело, в больницу, в боль. — Спасибо за экскурсию, но сюда я пока больше не хочу. Я, это... завязал.

Пётр хохотнул так, что борода подпрыгнула.

— Ха! Серега, да ты что! Я за тысячелетия таких слов наслушался — вагон и маленькая тележка. Завязывали, бросали, клялись. И что? Приходили. Все приходят, Серега. Все.

— Нет, я серьёзно! — загорячился Петрович, чувствуя, как его ноги немеют, а мир начинает размываться. — Я теперь буду слушать Катьку! Она знает, что говорит!

— Ну-ну, — Пётр махнул рукой на прощанье. — Придёшь ты ещё. Придёшь. Куда денешься.

И ворота захлопнулись, а Петрович открыл глаза в реанимации.

— ну что, очухался. Считай с того света вернулся. Похлопав по плечу обрадованно сказал врач.

— если бы ты знал как ты прав, доктор. Подумал Петрович, но ничего не сказал.

---

Часть третья. Земля. Попытка не умереть

Полгода Сергей Петрович жил как святой. Он бросил пить. Он бросил есть острое, жареное, солёное, копчёное и всё, что радовало глаз. Он пил кисель, ел протёртые супчики и слушал Катьку, когда она говорила «не ешь», «не пей» и «ложись рано».

Катька сначала не верила. Думала, притворяется. Но через месяц привыкла и даже начала улыбаться.

— Молодец, Серёжа, — говорила она, поглаживая его по голове. — Совсем человеком стал. А то я уж думала, не исправить тебя ни чем.

Петрович кивал, но по ночам лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок. Он вспоминал ад: грохот гитар, дым, бесовку с зелёным ирокезом, шашлыки, графины с водкой. А потом вспоминал слова Петра: «Придёшь ты ещё. Придёшь».

И ему становилось страшно.

Он начал бояться собственной тени. Перестал выходить на улицу без Катьки. На дорогу вообще не совался. Когда видел фуру, его бросало в холодный пот. Катька крутила пальцем у виска, но он отмахивался: «Тебе не понять, Кать. Я там был. Я знаю».

— Где был-то? В больнице? — удивлялась она.

— Там, — таинственно отвечал Петрович и пил очередную таблетку.

Он даже пришёл в церковь. Поставил свечку. Покаялся. Священник посмотрел на него с уважением и сказал: «Бог простит, сын мой. Всех прощает». Петрович вышел из храма с лёгкой душой, но через неделю опять ловил себя на мысли, что тянет на запах жареного мяса.

Он держался изо всех сил. Держался за Катьку, за кисель, за таблетки. Каждый день, просыпаясь, говорил себе: «Ещё день, Серёжа. Ещё один день. Не поддавайся».

А через полгода его сбила фура. На переходе. Светофор горел зелёный, но фуре было плевать.

---

Часть четвёртая. Второй круг

Белое марево. Позолоченные ворота. И знакомый бас:

— Я ж говорил, Серега!

Пётр стоял на том же месте. С ключами, с чайником, с гранёным стаканом. Только на поясе у него болталась ещё и деревянная ложка — как у повара.

— Я... — начал Петрович, оглядывая себя. — Я опять?

— Окончательно? — спросил он сам себя, и голос дрогнул.

Пётр прищурился:

— А что ты хочешь? Судьба.Если хочешь — второй раз клиническую могу организовать. Только все равно не поможет. Так что, Серега, добро пожаловать домой. Проходи, чайку попьём, дела решим.

Они снова сели в вахтёрке. Чай был тот же, крепкий, с сахаром вприкуску. Петрович пил и смотрел на Петра — теперь уже без прежней наглости, а с тоской.

— Дядя Петь, — сказал он хрипло. — А может, не надо? Я ж старался. Полгода не пил. Катьку слушал. Свечку ставил.

— А то я не знаю, — вздохнул Пётр, доставая из стола толстую амбарную книгу. — Всё вижу, Серега. Тут у нас учёт строгий. Вот смотри.

Он раскрыл книгу. На первой странице было написано: «Сергей Петрович Кукушкин, 1965 г.р.», а ниже — два столбца.

— Это что? — спросил Петрович, вглядываясь.

— А вот это, — Пётр ткнул пальцем, — твоя карма. В левом столбике — добрые дела. В правом — грехи. Давай посчитаем.

Пётр водил пальцем по строчкам и шевелил губами, как школьник на контрольной.

— Так... котёнка из лужи вытащил — плюс один. Жене цветы покупал каждую неделю — плюс пять. Свечку поставил — плюс один. Итого добрых — семь.

Он перевернул страницу.

— А теперь грехи. Водку пил — минус два. Жене изменял один раз — минус три. Начальника матом посылал — минус один. Квас холодный пил при язве — минус пять. Ругался в очереди — минус два. Итого... — он сложил пальцы, — минус тринадцать.

— А добрых семь, — грустно закончил Петрович. — Итого минус шесть.

— Не совсем, — поправил Пётр. — Ты забыл: полгода ты не пил и слушал Катьку. Это плюс шесть. Итого в сумме — ноль.

— То есть?

— То есть, Серега, — развёл руками Пётр, — по совокупности у тебя ровно 50 на 50. Половина грешник, половина праведник. Так что выбор за тобой. Хочешь — в рай. Хочешь — в ад. Без обид. Я — не судья, я — заведующий. Ты сам решаешь.

Петрович сглотнул. Перед глазами промелькнули белые поля, нюхающие ангелы, тихая арфа... И следом — дым, рёв гитар, водка, шашлыки, бесовка с зелёным ирокезом.

— Дядя Петь, — сказал он робко. — А если я сейчас выберу рай... мне потом не... ну...  жалеть не придется?

— Рай есть рай, — пожал плечами Пётр. — Тихо, скучно, но безопасно.

Петрович почесал затылок. Вспомнил, как пил чай с Катькой по вечерам — и как ему не хватало острого, крепкого, настоящего. Как он смотрел на солёные огурцы в холодильнике и плакал от бессилия.

— В ад, — выдохнул он. — Я там был, дядя Петя. Там весело.

Пётр поднял бровь, но ничего не сказал. Только вздохнул и кивнул чертям за спиной Петровича.

Дальше всё случилось быстро. Схватили, потащили, плюхнули в чугунный котёл. Смола обожгла кожу, взвыли пузыри, запахло горелым мясом.

— Вы че творите?! — заорал Петрович, барахтаясь в кипятке. — Совсем охренели?! Я ж тут был! Полгода назад! Дым, гитары, бесовка с хвостом, шашлыки! А это что? Где праздник?!

Пётр подошёл к краю котла, достал деревянную ложку, помешал смолу и сочувственно покачал головой:

— Ну-у, родной... Ты не путай турпоездку с эмиграцией.

Он хотел ещё что-то добавить, но вместо этого только развёл руками и побрёл обратно, к воротам. Ложка брякнула о ключи на поясе.

А где-то вдалеке, за стеной ада, еле слышно, с той самой райской безнадёжностью тренькнула арфа.

Петрович сглотнул кипящую смолу, закрыл глаза и прошептал в никуда:

— Да, блин, это тебе не турпоездка...

И арфа тренькнула ещё раз. Как смех. Или как прощание.

---

Конец.