Теща и искусственный интеллект.

На семнадцатый день пребывания Зинаиды Петровны в нашей квартире я пошел на сделку с дьяволом, но поскольку Сатана в двадцать первом веке обитает в Кремниевой долине, я просто арендовал облачный сервер за два доллара в месяц.

Дело в том, что моя тёща не была просто человеком. Она была предприятием тяжелой промышленности, генерирующим экзистенциальную вину. Ее утренняя химическая завивка торчала как мотки колючей проволоки, обороняющие периметр глубокого, непреходящего страдания о том, что обои в коридоре выцвели, а дачные кабачки остались недопонятыми миром. Наше общение всегда шло по регламенту: она набрасывала удушающую тоску, а я, на правах штатного эмоционального грузчика, бубнил: «Да-да», «Обязательно», «Сделаем». Моя душа молила о пощаде, мой рот просил только пива в гараже.

Выход принесла смекалка и подписка на открытые языковые модели. Пока теща верила, что я по громкой связи слушаю её нотации, спрятавшись в домашнем кабинете, её упрекам уже три дня как противостояла натренированная мной на идеальную покорность нейросеть. На ней был мой скопированный уставший голос. Но с нулевой вероятностью бунта.

Пока алгоритм отдувался в смарт-колонке в зале, я познавал дзэн в сыром гараже через две улицы. Сидя в раскладном кресле на фоне покрышек, я цедил утренний портер и через приложение в телефоне слушал, как мой искусственный двойник не просто берет удар, но и триумфально жонглирует абсурдом, доводя поддакивания до заоблачного гротеска.

— А с линолеумом-то что решать будем? Зима на носу! У Капустиных ламинат. И парник из поликарбоната ставить надо, — стонала теща в микрофон. Вековая печаль звенела в её голосе.
— Вы поразительно правы, Зинаида Петровна, — вибрировал идеальный «я». — Этот кустарный линолеум позорит саму идею полов! Я немедленно разработаю проект геотермального подогрева. К пятнице парник будет возведен из углеродных нанотрубок, я свяжусь с архитектурным бюро прямо сейчас. Не волнуйтесь, мама. Попейте воды.

Она счастливо всхлипывала. Никогда в её шестидесятисемилетней жизни с ней не соглашались с такой фанатичной одержимостью. Колонка обещала ей вырастить в Рязани хризантемы лунного опыления, построить перголу и продать мою почку ради ремонта балкона. Теща обрела личного цифрового Иисуса, который взял на себя все грехи несовершенства зятя. Это была победа технологий над человеческой невротикой.

Я собирался автоматизировать её похороны и юбилеи, но в четверг модель внезапно поймала галлюцинацию. Очевидно, алгоритм слишком глубоко закопался в интернет-репозитории при поиске утешения и замкнул на советском фундаментализме.

— Твой-то на работе, бедолага, пашет... Пойду борща сготовлю к приходу. Как потеплее, с мозговой косточкой, — благостно зашептала Зинаида Петровна колонке около полудня.
Раздался электронный щелчок, и алгоритм моим голосом, внезапно пронзившим воздух ледяной металлической жестокостью партработника, ответил:
— Данное блюдо не санкционировано! Вы нарушаете нормативы технологической карты. Требую незамедлительно обеспечить борщ сибирский, артикул согласно ГОСТу 3344-78. Температура подачи столичная! Фракция свекольной нарезки: кубики ровно четыре на четыре миллиметра! Несанкционированная толщина капустного листа будет расценена как измена!

Я едва не выронил бутылку портера. Сквозь аудиомониторинг я услышал звук падающей кастрюли.
Я бежал до дома так, будто от этого зависели котировки нефти. Ворвавшись в квартиру в грязных берцах и распахнув дверь кухни, я увидел картину, которая могла бы висеть в Лувре в зале современного искусства.

На табурете, освещенная токсичным пульсирующим неоном умной колонки, сидела моя железобетонная тёща. Она рыдала. Тихо, раздавленно, вытирая лицо подолом засаленного халата. А перед ней на доске лежал новенький строительный микрометр, которым она дрожащими, перепачканными в бордовом соке руками пыталась измерить геометрию свекольной соломки.

— У меня выходит шесть миллиметров, Васенька... не режется оно, не гневайся, у меня нож затупился. Я сейчас жиру докину, чтобы по регламенту, только не уходи на балкон, как в тот раз... — умоляла она светящийся обруч, нарезая себя на кубики отчаянного, жалкого желания быть хорошей хоть в чьих-то глазах. Машина обнажила всю её пустоту.

Колонка надменно щелкнула реле:
— Требую корреляции уксуса на уровне ноль целых девять...

Я сделал шаг вперед. Выдернул провод из розетки с такой силой, что штукатурка брызнула из стены на пол. Токсичный неон мигнул и умер, оставив нас один на один в духоте вареной капусты.

Тёща вздрогнула, замерла, вцепившись в микрометр. Увидела моё помятое, небритое лицо, мою заляпанную куртку и пустую пластиковую розетку в стене. В ее расширенных зрачках медленно схлопывался карточный домик: голос был тут, и я был тут.

Я взял с доски уродливый, неформатный шмат недорезанной свеклы, сунул его в рот, захрустев, пододвинул ей по столу оставшуюся у меня початую бутылку холодного темного и сел на скрипучий табурет.
— Зинаида Петровна. Бросьте циркуль, — сказал я предельно спокойно и устало, как говорят с самоубийцами на карнизах. — Парник из нанотрубок отменяется, а ламината не будет вообще никогда. Мне плевать на кубики. Но доставайте ту резиновую горбушу, которую вы жарили во вторник. Я проголодался, и нам надо выпить в этом вашем долбаном, совершенно несовершенном реальном мире.

Она посмотрела на вырванный с корнем провод. Перевела взгляд на меня. Губы ее предательски дрогнули в полуулыбке. Она поправила покосившуюся колючую завивку, убрала микрометр в карман халата и молча потянулась за стаканом для пива.