Мы в город Изумрудный...

Квас в бидон, хлеб в авоськи, бутылки в приём тары, заработанные пятаки да пару мятых рублей в «Морской бой» с «Баскетболом», минус пять в детсаду, вода там же в трубе из стены, лимонад по кругу и горлышко протереть, в кино – «Хон-гиль-дон», кайф, каникулы!

Кеды, триканы с пузырями на коленках, на пляж без родаков и чтоб не в курсе, лучше на Океанчик, Океанчик пруд на краю города, там коровы, ногой вляпаешься – фу, гадость! Назад через дачи, вишня с яблоками сами над заборами, за синим живёт Ромка, Ромка кривоногий, маленький, рыжий, злой, у него дырка в калитке внизу, шубись, пацаны, Ромка!

Пол улицы – по десять домов с обеих сторон, вторая – такая же, за второй дорога мимо второго Интерната, Интернат с большой буквы, Интернет пугает, туда сдают дурачков с дурачками, дурочек старшаки водят на дачы мимо забора с Ромкой и тот не отсвечивает, за старшаками начнёшь подсекать, чего они дур с дойками тягают на дачи, так старшаки всекут, кровью ссать станешь, ну их… зачем дур водить на дачи?

Пацаны с Жигулёвской, соседней улицы, ходят в баню, торчат под окнами, зырят за тётками, потом гонят про мохнатку с бидонами, с Жигулёвской вообще подонки, в прошлый год уворовали один из наших двух великов, «уралец» с зелёными покрышками, теперь ничего не докажешь, а они гоняют. Пацанов у бани по субботам ловят мужья баб, ходящих в баню, мужики ждут машину с пенным, ждут по трое, с пластиковыми канистрами, трёхлитровками, чем придётся. 

Мужики баб с первой бани пашут водилами в автохозяйстве, трактористам в ПЖРТ, мотаются на севера вахтами, ломают пальцы слесарями на буровых НГДУ Первомайнефть, мужики к выходным усталые, злые, кроют матом Горбача, если б не малолетство, попадись под руку, а тут лезут в пар, в мыльно-блестящее, в колыхающиеся бока и сиськи до пупка, высосанные нормальными своими детьми, тут и сорвёшься, так не жалко, потом с их же батьков спросить за сына, сыновей, там и договоримся.

Нас тут всего трое, три с половиной круглый год. Половинка – старший брат с Вартовска, сперва в Чирчик на месяц, к деду с бабушкой под Ташкент самолётом, потом к нам, тоже на месяц, поездом, с двумя-тремя деревянными ящиками, где красный-белый-розовый виноград, чёрный мелкий сахарный киш-миш, дыни, персики, лепёшки для меня, ими гвозди забивать, как доедут, а ещё парварда, арахис в мягкой карамели, тоже уже жёсткая, поезд-то тащится два-три дня, жара, сухо, виноград с дынями точно доберутся, персики – как выйдет-повезёт. Лепёшки с карамелью из-за поездки к ним давным-давно, лет почти пять назад. 

Кроме сахара с орешками любовью выстрелило к чтению. Страшила просил мозгов, Лев храбрости, Дровосек любви с сердцем, Тотошка шёл за компанию, а Элли очень хотела к маме. Волшебная страна затянула в пять и держала-держала-держала, не отпускала, переливалась акварелями Владимирского, трещала дубинками дуболомов, лязгала сталью Тилли-Вилли, парила-душила жёлтым туманом, грустила почему-то Урфином Джюсом и завлекала темнотой пещеры Подземных рудокопов, сказочно сросшейся с коридорами-ходами гоблинов Млечных гор и продержавшись до самой глубокой черноты бездн Мории с её рыжими всполохами балрога. 

Нас всегда трое – Есмен, Зуев и я, мелкий, добро-глупый, читающий и позднее всех любящий пластилин. Нас трое с половиной десять месяцев, когда кожаный мяч брата спит в гараже до его приезда, минус пять, футбика с пацанами Московской, против пацанов с Жигулёвской, с походами за Рэмбо во вьетнамские джунгли-заросли амброзии вокруг нашего пригорода с пятком улиц в двадцать домов по каждую сторону, с кострами в каждом дворе и прямо у дороги-грунтовки, с коровами вечерами, с курами всегда, со сбором колорадов на картошке палисадников, с добрым овчарками за «осторожно – злая собака» на калитках, с дедами под капотами «космичей» цвета изоленты или яркой морковки, бабушкиных пирожков-пирогов-ватрушек-плюшек и яишницы с домашних яиц рыжее эмали дедовского АЗЛК с хромом. Нас всегда трое, мы взрослеем с разницей полтора года, вот отвалился Зуев, вот ему интереснее ганжу с Хвичей с класса, Зуев под руку с мотрей в старой пергидрольной химии, Зуев любит «Сектор Газа» и всё ещё ходит за полтора километра в ещё «Союзпечать» для чтения газеток о футболе, Зуев проставляет «Барен» синей этикетки с белым медведем пацанами и «Монастырскую избу» с сладко-хмельным компотом «Сангрией» девам, уходя раньше всех в армию, растворяясь в середине девяностых. Его бабка первая не дожидается внука с армии и их дом первым переходит к новым хозяевам, пропадая в прошлом, где темнее копий Мории и пещеры рудокопов.

Есмен взрослеет позже, он добрее, хотя с ним учится Гоча, брат Хвичи и всегда есть ганжа, ганжа в беломорине, шишки с пластилином позже в бульбике, каша с маслом на сковороде, а манага в материной кастрюле, мамка всё ещё повар нашего детсада через улицу, та мы и рубились в футбик, а теперь в беседке глушим водьё с инвайтом из полторашки. Есмен попал на Кавказ вместе со мной и его, доброго в душе точно Фарамант, взяли в плен орки с бородами, зиндан никого не делает краше или здоровее, Есмен вернулся домой и чуть позже встретился с последним врагом с харей рассеянного склероза и сейчас смотрит прямо в глаза, когда идёшь по аллейке нового городского кладбища к деду с бабушкой. 

Дорога к Гудвину привела всех друзей куда требовалось. Дорога в Волшебную страну манит других детей до сих пори это здорово. Дорога между десятью домами в каждой стороны улицы была вымощена жёлтым кирпичом, а для входа в Изумрудный город вовсе не требовались очки и опущенный мост, достаточно было поднять крючок калитки.

Только никто не знал.