Дорожные истории
Автор: Белова Юлия РудольфовнаДавненько я не участвовала во флешмобах и вот попался замечательный флешмоб "Дорожные истории".
Есть у меня что-то по этой теме?
Конечно! И я вам с радостью это демонстрирую. Хотя это далеко не все, но характерное:
Когда поезд тронулся, Роберт испытал восхитительное чувство, будто давящий груз несвободы стал ослабевать. Возможно, это была иллюзия, но ему даже стало легче дышать. Впервые после попадания в этот мир он на законных основаниях отправлялся в путь в одиночестве. Ричард не провожал его, и это тоже было хорошо — удачно подвернувшееся выездное заседание комитета, где он был вторым по старшинству, заставило родственника уехать из столицы до рассвета, да еще с личным шофером. Накануне вечером Ричард основательно потрепал нервы, как себе, так и Роберту, но, в конце концов, вынужден был смириться с неизбежным и признать, что родственник вполне может доехать до вокзала самостоятельно.
И вот Роберт взял оставшуюся в гараже машину, попрощался с домочадцами племянника — прощание вышло еще более экспансивным и трогательным, чем его встреча из Стейтонвилля — разместил в багажнике саквояж с вещами и неспешно выехал за ворота. Сидеть за рулем автомобиля было приятно, да и машина была хороша. Роберт вспомнил давнее восхищение Билла шикарными тачками и решил, что его утверждение о счастье ездить на таких авто было не таким уж преувеличением. Править машиной было еще одним отзвуком свободы, и Роберт не отказал себе в удовольствии немного поездить по улицам города. Во-первых, для того, чтобы в полной мере насладиться ощущением независимости, во-вторых — чтобы полюбоваться столицей, благо времени у него было больше, чем достаточно. На вокзал Роберт прибыл вовремя и, как было условлено с Ричардом, оставил машину на попечение специальной транспортной службы, призванной отгонять автомобили обратно владельцам. Эта возможность заставила Роберта в очередной раз восхититься продуманностью всего, что обеспечивало жизнедеятельность и успешное функционирование общества. Если бы он знал свободный мир только с этой стороны, то признал бы его самым разумным и уютным для существования человека.
Столичный остров стремительно удалялся из вида, и Роберт сошел с обзорной площадки поезда, чтобы пройти в свое купе. И в первый миг остолбенел. Племянник был верен себе и купил для него самое роскошное, а, значит, и самое дорогое купейное место. Впрочем, назвать это «купейным местом» или даже просто «купе» у Роберта не поворачивался язык. Слово «апартаменты» в данном случае было точнее. Просторное помещение, элегантная мебель, большой экран на переборке, широкая и удобная постель за раздвижной ширмой, гигиенический отсек с душем и небольшой сидячей ванной... И никаких соседей! Роберт полагал, что неплохо знает, что такое роскошь, неоднократно читал про Восточный экспресс, но теперь вынужден был признать неполноту своих сведений. Что именно Ричард счел неудобным в путешествии поездом, оставалось только гадать, но после общения с проводником Роберт отбросил все предположения, в очередной раз записав родственника в снобы.
Конечно, Роберт признавал, что экранолет доставил бы его к месту отдыха быстрее поезда, а кроме роскошных апартаментов в составе наверняка были и обычные купейные вагоны. И все же четыре вагона-ресторана, два вагона-кинотеатра, один вагон концертный холл, вагон-библиотека, удобные гигиенические отсеки и экскурсии во время двух трехчасовых остановок поезда предназначались для всех пассажиров, а не только для обитателей мест-люкс. О существовании сети, позволяющей следить за новостями или смотреть фильмы, не выходя из купе, можно было уже не говорить. Круизный поезд свободного мира идеально подходил для приятного и необременительного путешествия.
А еще Роберт обнаружил, что вновь стал знаменитым. Когда проводник, смущаясь и краснея, попросил у него автограф, уверяя, будто «быть полезными доктору Томпсону большая честь для всей смены», Роберт не придал этому большого значения. В конце концов, у бригады поезда был список пассажиров, и просьбу автографа можно было расценить как обычную вежливость или желание угодить клиенту. Но когда в вагоне-ресторане какой-то свободный чуть ли не весь обед оглядывался на него, словно не верил собственным глазам, а потом бросился следом, чтобы просить автограф, когда остальные пассажиры, привлеченные этой сценой, дружно встали и разразились аплодисментами, а официанты разнесли шампанское, как было сказано — «в честь победителя», Роберт понял, что это слава.
Слава бежала впереди него, но Роберт признавал, что случись все в оставленном мире, ему не дали бы ни минуты покоя, воспитание же этого мира требовало сдержанности и осознания того, что знаменитостям тоже нужен отдых. И все же при встречах с ним у людей загорались глаза, и они принимались лихорадочно рыться в карманах в поисках хоть какого-нибудь клочка бумаги, на котором можно было поставить автограф. А через час после чествования в вагоне-ресторане на планшет Роберта пришел запрос Службы психологической поддержки, не нуждается ли он в разрядке и соответствующих процедурах.
Открытие, что в поезде есть отделение Службы со своими агентами, было не слишком приятным, но Роберт постарался как можно вежливее поблагодарить диспетчера за заботу и так же вежливо отклонить предложение, сообщив, что у него все в порядке. Если не считать этого маленького происшествия, путешествие было приятным. Роберт даже почти сдружился с одним из пассажиров, направлявшимся на тот же курорт. О Провиденсе свободный Купер рассказывал взахлеб, и Роберт находил его рассказ не лишенным интереса.
— Если б вы знали, дорогой доктор, какое это замечательное место, — восторженно вещал Купер. — Суровая первозданная природа, северный океан, несгибаемые люди… Там я чувствую себя первопроходцем, как в старые героические времена, — самодовольно говорил свободный. — А еще в Провиденсе все на редкость продумано и уютно. А какая заботливая прислуга! — поспешно добавил Купер. — Я езжу туда шестнадцать лет. Я был одним из первых, сразу после строительства центра, и вы не представляете, как много с тех пор там было сделано, — не унимался сын столицы. — Вот увидите, вам понравится Провиденс, и вы тоже станете там завсегдатаем. Вы просто не захотите думать ни о каком другом месте отдыха!
Роберт серьезно кивал, мысленно забавляясь речью свободного. Первопроходцы в уюте с заботливой прислугой — это было очень смешно, как и суровый северный океан. А, с другой стороны, что еще должен был думать о Нью-Винъярде обитатель столичного острова, где царило вечное лето? Намекать свободному Куперу, что его представления о природе и первопроходцах очень далеки от реальности, не входило в планы Роберта, и потому он молча наслаждался легкой, ничего не значащей болтовней, с удивлением обнаруживая, как отступает усталость и вечное напряжение. Общаться, ничего не опасаясь и не думая о последствиях — это был величайший дар дороги. Знать, что никогда не встретишься со случайным попутчиком — тоже. Как выяснил Роберт, в Провиденсе их с Купером пути должны были разойтись. Ричард купил для него самый дорогой отдых, о котором Купер не смел даже мечтать, и это был тот редкий случай, когда неуемная забота племянника оказалась кстати.
А еще дорога позволила Роберту сделать два важных дела — написать профессору Макфарлену и Софи Таненбаум. К сожалению, писать онкологу откровенное письмо вряд ли было разумно. К Макфарлену надо было ехать и разговаривать с глазу на глаз. Осуществить эту поездку можно было только через четыре недели, а пока стоило ограничиться почтительным и кратким письмом. Роберт был уверен, что Макфарлен поймет его правильно:
«Я счастлив, профессор, что вы одобрили мой проект. Надеюсь, мои работы еще не раз будут радовать вас.
Роберт».
Перед тем как воспользоваться функцией «Отправить», Роберт на мгновение остановился, неожиданно испугавшись, что перед ним вновь появится ненавистная надпись «Вне уровня ответственности». К счастью, в новом статусе никаких ограничений быть не могло, и письмо благополучно отправилось к адресату.
С посланием Софи Таненбаум все было и того проще. Роберт сделал парочку фото в поезде, не забыл поснимать на экскурсии, потратил почти час на местный аналог Фотошопа, чтобы селфи выглядели прилично, после чего набрал несколько слов об отдыхе, хорошем настроении и благих пожеланиях. Перечитал письмо и с неудовольствием понял, что оно точь-в-точь напоминает безликие открытки племянника, которые тот отправлял в Стейтонвилль. Быстро стер все написанное. Задумался. Кем бы ни была Софи Таненбаум, она заслуживала большего, чем идиотские сердечки и анимашки.
Роберт вновь взял планшет и решительно принялся набирать новое послание.
Сначала он рассказал, что едет отдыхать в Провиденс на Нью-Винъярде — замечательное место, которое все хвалят. Потом с юмором поведал, какой неожиданностью оказалась для него длительная процедура перерегистрации в сети как специалиста А-Плюс и особенно еще более длительная оценка новых возможностей сети. А потом перешел к главному:
«Вы говорили, — писал Роберт, — что чувствуете себя ужасающе одинокой, что ученики профессора забывают вас и совсем не пишут. Поверьте, отсутствие писем и звонков не означает, что вас забыли. И уж тем более я не поверю, будто вас не любят. Лично я знаю другое. Мой первый сосед по Стейтонвиллю Тед вас обожает. Арчи, этот гений математики, смотрит на вас как на мать. Он сам этого не понимает, но это так. Я уж не говорю, как вас почитает профессорде Стейт-Черч. Что же до Томаса, то полагаю, он так занят работой, что даже не замечает, как летит время. Возможно, он считает, что еще успеет вам позвонить или написать — сегодня вечером, завтра утром, завтра к вечеру — и не замечает, что «завтра» прошло пару месяцев назад. Но ведь вам не обязательно ждать его звонка, позвоните ему сами, ему или его жене. Жене даже лучше. Я понимаю, вы боитесь отвлечь Томаса от работы, но поверьте — иногда это необходимо. Профессор все время твердил мне, что я забываю об отдыхе. Наверняка, к Томасу это тоже относится. Да и Арчи, когда закончит Стейтонвилль, будет забывать писать и звонить — по той же причине. Вот увидите, он обнаружит какую-нибудь нерешаемую задачу и обязательно попытается ее решить, забывая при этом о завтраке, обеде и ужине, не говоря уже о письмах и звонках. Никакому куратору не удастся ему помочь, и только ваше вмешательство сможет восстановить нормальное течение жизни. Я готов признать, что Томас все же отличается от Арчи, но вряд ли сильно. Позвоните ему — это доставит радость и вам, и его семье».
Роберт перечитал письмо и поспешно отправил, боясь передумать. Дело было сделано, но он не ощущал ни беспокойства, ни опасности. Высококвалифицированный специалист А-Плюс, без пяти минут алиен, пусть даже и с двумя диагнозами, имел право рассуждать здраво, и даже обязан был заботиться о сопитомниках одного класса. Выпускник Стейтовилля достаточно знал Софи Таненбаум, чтобы догадаться, что теперь вся ее нерастраченная любовь обрушится на Теда и Арчи, а парни получат то, о чем втайне давно мечтали. И Тед, в отличие от Томаса и Арчи, не будет забывать писать…
Поезд стремительно мчался по прямому, как стрела, мосту, и Роберт с удовольствием наблюдал, как мимо проносились острова с городами и полями, как сверкала на солнце морская гладь, а потом вновь сменялась сушей. Когда-то он восхищался Гран-Бридж, но железнодорожный путь, по которому летел состав, был еще более грандиозным инженерным сооружением, а по сравнению с открывавшимся ему миром даже Стейтонвилль казался тихим и скромным уголком. С сожалением Роберт признал, что почти не знает здешний мир. Информации из книг и фильмов было недостаточно. Там, в оставленном мире, он объездил все континенты, не успев побывать лишь на Антарктиде, а здесь видел жизнь только через замочную скважину.
Солнце садилось в океан, и Роберт решительно тряхнул головой. Отныне он не нуждался в замочных скважинах, чтобы знакомиться с действительностью. Аренда, отпуск, выходные — он использует все, чтобы узнать этот мир ближе. А еще свяжется с теми парнями, для которых готовил шаблоны. Роберт был уверен, что обязательно придумает схему, по которой сможет зарабатывать средства, неподконтрольные Ричарду — надо только хорошенько поразмыслить и освежить в памяти законы.
В поезде хорошо спится, и Роберт сам не заметил, как отключился. И все же на задворках сознания крутилась еще какая-то мысль — мечта не мечта, сон не сон... Он обязательно научится управлять тарелкой, — понял Роберт, и после этого спал уже без сновидений.
«Дорога — великий уравнитель» — размышлял Александр, наконец-то, выехав за пределы Барруа. Скромный вид, тощий кошелек, безусое лицо не привлекали к нему внимания путников. Таких безденежных то ли дворян, то ли горожан на дорогах сотни и тысячи. Даже разбойники не проявляют к бедолагам интерес — кому они нужны? — а трактирщики спокойно поворачиваются спиной, махнув в сторону конюшни.
Звездочка оказалась довольно резвой лошадкой и, что немаловажно, выносливой, так что Александр без лишних тягот проезжал одно лье за другим. В придорожных гостиницах после небрежных указаний трактирщиков сам заводил кобылку в конюшню, сам расседлывал и чистил. Если уставал, бросал пару медных монет ребятишкам или кому-нибудь из слуг, с аппетитом поглощал кашу или бобы, не отказывался от пива — сидр здесь предлагали редко, все же не Франция, а уж вино не предлагали никогда.
Александр уже лет десять не оказывался на большой дороге в полном одиночестве и теперь чувствовал себя странно свободным. Никто не ловил его взгляд, никто не кланялся и не вытягивался в струну, не подавал прошений, не жаловался на налоги, суды, магистратов и дворян, суконщиков или угольщиков, не клял идиотов, ухитрившихся угробить выгодный товар, или безруких остолопов, разливших лучшее пиво Фландрии… Сейчас на него не обращал внимания никто, а когда все же обращали, то разговаривали как с обычным безусым и небогатым горожанином. Легко шутили, обсуждали урожай, торговлю и местные дела. Впрочем, не только местные. Раз двадцать Александр слышал и о себе, как о руварде — то хвалебные, то бранные слова. С интересом узнал о собственном аресте во Франции, то ли по приказу короля, то ли Гиза, то ли испанцев, а однажды услышал и вовсе удивительную версию — по приказу наизнатнейшего герцога де Жуайеза! Но, к счастью, ни разу по приказу Жоржа. Возможно, имя принца Релингена и уж тем более Блуа еще не было широко известно и не дошло до Фландрии, но Александр просто радовался, что друга не связывали с его «арестом».
А еще он впервые разглядел крестьян. Прежде он видел их на рынках — богатых и степенных, видел в той деревне, где Нассау реквизировал для его полков продовольствие, видел на обочинах дорог, на каналах, когда проходил мимо со своими полками, но никогда прежде к ним не присматривался. Он даже не думал о них, больше размышляя о конях, пушках и железе, хотя и признавал, что крестьяне необходимы для Низинных земель в той же мере, что и лошади, железо и пушки, и значит относиться к ним надо с заботой и рачительностью.
И вот теперь он получил возможность как следует их рассмотреть, и не с высоты седла боевого коня, а нос к носу — на равных. Среди них редко встречались миловидные лица — даже у девиц. Они были ниже, чем горожане, более коренастые и грубые. Да и таких натруженных рук он не видел ни у Даалмана, ни у кого-либо из его родни. Больше всего фламандские крестьяне напоминали заморенных тягловых лошадей, которые при этом еще как-то ухитрялись мотать головой и время от времени ржать. Шутки здесь были простые и грубые. Драки вспыхивали в один миг, да и дрались тут жестче, чем в городе, зато и успокаивались быстро, после чего драчуны, как ни в чем не бывало, вместе хлебали пиво и по-приятельски хлопали друг друга по спине.
Во всем этом Александр убедился в одной из деревень, где вместе с тремя случайными спутниками, был приглашен на свадьбу. Невеста с распущенными рыжеватыми волосами, с круглым, изрытым оспинами лицом, в простом шерстяном платье и переднике, на котором даже вышивки не было, вовсю демонстрировала щербатую улыбку. Жених, с такими же оспинами и носом, более напоминающим не нос, а редис — такой же красный, энергично стучал ложкой по столу и громко вопил — кажется, он полагал это пением — про «славных львов Гента». Звуки волынок дополняли песню, пиво лилось рекой, а гости усиленно работали ложками, уминая кашу.
Александр не отставал — после целого дня в дороге аппетит разыгрался. А потом крестьяне пошли в пляс, усердно стуча деревянными башмаками по земляному полу, и переодетый рувард с изумлением узнал в этом грубом и незамысловатом танце, тот самый бранль, который при французском королевском дворе выглядел легким и изящным.
Немолодой дворянин, явно сеньор этих крестьян, сидя на перевернутой корзине, устланной какой-то дерюгой, смотрел на веселье со смесью снисходительности и брезгливости, и Александр почти с болью вдруг осознал, что эти люди — тоже Фландрия, и, значит, достойны мыслей и забот руварда не меньше дворян и горожан, и уж, во всяком случае, не должны встречать презрительных взглядов. Теперь, когда он почти вплотную подошел к цели, он должен был видеть Нидерланды такими, как они есть, и увидел — словно поднялся на гору, как на картинах давно умершего старика Брейгеля. Замерзшие каналы, на которых резвились ребятишки, вроде того, что сейчас привалился к козлам и блаженно поглаживал набитый живот — наверное, впервые за последние пару-тройку дней. Крытые соломой крестьянские домики и крепкие церкви, мачты над крышами и колокольнями…
Александр постарался запомнить этот миг, пообещал себе стать рувардом не только для дворян и горожан, но и для этих простецов, без которых не могли бы жить ни горожане, ни дворяне. И теперь иначе смотрел на простые песни, незамысловатые танцы и шутки крестьян, которые пригласили на свадьбу четырех чужаков — просто от широты души…
«Вы не знаете крестьян», — снисходительно говорил Иоганн Нассау, и Александр признавал, что это правда. Но Нассау их тоже не знал, да и не хотел знать. Эти принцы очень много говорили о свободе, но сейчас, видя, как презрительно помещик разглядывает крестьян, что с поклонами вручали ему кружку с пивом, Александр понял, что все эти люди говорили о свободе исключительно для себя. «Ну, уж нет, ваши высочества, свобода — это для всех, — размышлял переодетый рувард. — И я не позволю вам ее украсть».
Громкие крики приветствовали молодых, которых ждала первая брачная ночь, они с поклоном подошли к господину, и тот напутствовал их словами, не сильно отличавшимися от нескромных шуток крестьян. Но все же себя он считал выше, как и всех, кто собрался на свадьбу. На Александра он взглянул с той же снисходительностью и легким пренебрежением. Впрочем, узнав, что тот все же дворянин и отправляется к месту службы управляющим (Александр почтительно сообщил, что господин не разрешает ему много болтать, и сеньор одобрительно кивнул — управляющие должны быть скромны, молчаливы и знать свое место), владетельный господин несколько смягчил взор и тон. А потом заметил, что одет господин ван Дален не по погоде.
Александр и сам это признавал — Париж все же не Фландрия, и потому старался постепенно утепляться, как это может сделать стесненный в средствах человек. Прикупил теплые шерстяные чулки в одном месте, хорошие рукавицы в другом, чепчик с ушами под шляпу в третьем. А сейчас, когда расщедрившийся в честь свадьбы здешний сеньор предложил ему старую подбитую мехом куртку внука, потому что тому «ходить в ней уже неприлично», не стал возмущаться, а принял дар с благодарностью и поклоном. Потертая и выцветшая куртка была достаточно теплой, чтобы защитить его от снега и ветра, а еще делала его неотличимым от фламандцев — все же в купленной Пьером старой одежде чувствовался отсвет парижских мод.
Наутро надо было пускаться в дорогу, не забыв перед этим поговорить с крестьянами и ответить на их вопросы — сколько стоит его справная лошадка и не собирается ли он закупать у них овес. А крестьянские ребятишки, еще не успевшие согнуться от тяжкого труда, познакомиться с оспой и прочими хворями, оживленные и радостные, пусть и не с полным набором зубов — зубы еще росли, но уже с натруженными мозолистыми руками, робко спрашивали, не позволит ли господин купец покататься на его лошади…
Это было странно, но просьба маленьких крестьян почему-то тронула его до глубины души. Это как же трудно они жили, если могли принять бедного дворянина, только вечером принявшего в дар потертую куртку, за состоятельного купца? Молча посадил одного из них в седло Звездочки, сделал круг по деревенской площади. Подсадил второго, потом третьего… Когда он все же отправился в дорогу, мальчишки бежали ему вслед, что-то восторженно вопя…
А он стал приглядываться, как ведут себя в дороге дворяне со своими свитами. Наблюдать было за чем, и чем больше Александр видел, тем больше поражался спеси фламандских вельмож, ничуть не уступавшей спеси испанцев. А еще он вспомнил жалобы здешних принцев на жестокость Гранвеллы — внука кузнеца! — как будто передаваемая им воля короля Филиппа стала бы гораздо приятней для вельмож, если бы Гранвелла был по рождению хотя бы простым дворянином.
Наблюдения и размышления заставили руварда вновь мысленно поклясться, что он станет регентом для всех жителей Низинных земель, а не только для тех, кто осчастливлен длинными родословными или тугими кошельками. Но, уже подъезжая к воротам Гента, Александр обнаружил, что спесь угнездилась в душах не только дворян и богачей. Лейтенант его ополчения, мальчишка, получивший офицерский патент незадолго до его поездки во Францию, младший сын мелкого лавочника просто спихнул его на обочину с почти опустевшей к вечеру дороги. Спихнул и поехал дальше, весело рассмеявшись, когда Звездочка чуть было не свалилась в сугроб.
Александру пришлось спешиться, чтобы помочь лошадке выбраться на дорогу, а спешившись, он немедленно провалился в снег, вдоволь набрав его в башмаки, рукава и даже за шиворот. Сразу стало холодно, и Александр мог утешать себя лишь тем, что до городских ворот рукой подать.
Рувард обернулся вслед юнцу, совершенно не обеспокоенному судьбой человека, с которым он обошелся столь грубо, и понял, что этому безобразному поведению не было никакого другого объяснения, кроме того, что мальчишка мог все это совершить. Мог, потому что на боку у него болталась шпага, а оружие Александра видно не было. Мог, потому что у лейтенанта был хороший конь, а Звездочка выглядела пузатым недоразумением. И, конечно, мальчишка считал себя вправе дурить, потому что одежда и башмаки у него были крепкие, теплые и добротные, а Александр был одет откровенно бедно.
Переодетый рувард подумал, что при всех своих слабостях и недостатках, Жорж никогда не позволял себе бесчинств на дороге, да и вообще вне двора был гораздо терпимее и деликатнее, чем в Лувре, а изречение «дорога уравнивает всех», Александр впервые услышал именно от него. Этот же юнец… Рувард понял, что подобные проступки нельзя оставлять безнаказанными. До их цели оставалось всего ничего, и что могли наворотить мальчишки, не одержавшие ни одной победы, но уже возомнившие себя победителями дракона, было страшно подумать.
А еще Александр понял, что ему надо держать на виду хоть какое-то оружие. Шпага делала его слишком узнаваемым, но были же ножи, да, в конце концов, дубинка и простая палка! Не только от возомнивших Бог знает что юнцов, но и от одичавших собак.
К воротам Гента он успел в последний момент, а потом, никем не узнанный, свернул по знакомым улицам. Останавливаться в собственном доме было рискованно, появляться у ворчуна Петера или вблизи казарм тоже. Впрочем, в Генте жил человек, на которого Александр мог положиться безраздельно.
В те вечерние часы, когда арвернское небо кажется особенно серым и низким, одинокий усталый путник пытался ускорить шаг, то и дело опасливо поднимая глаза туда, где стремительно собирались грозовые тучи. Он надеялся отыскать приют в ближайшем селении, а что селение на дороге есть, доказывала видная издали колокольня. Эту колокольню путник приметил уже давно, и лишь она поддерживала в нем силы и заставляла упрямо шагать по дороге, не пытаясь устроиться на ночлег под ближайшим кустом. И все же, как это часто случалось в пути, колокольня все время удалялась, словно бы дразнила его. Он уже выбился из сил, а она все маячила где-то вдали, недосягаемая, как звезда. Впрочем, за здешними тучами звезд было не видно…
Дождь со снегом ударили в лицо, и путник постарался плотнее запахнуть ветхий плащ. Ветер рвал старое сукно с плеч, руки стыли на ветру, от голода сводило утробу и путнику казалось, будто его живот уже давно прилип к хребту, но бродяга упорно шагал, хорошо помня, как опасно ночевать под открытым небом в лесу.
Наконец, темные деревья, угрожающе качавшиеся над головой, расступились, и путник вышел к селению. И сразу же понял свою ошибку. То, что он принял за колокольню, оказалось скалой, которая по-прежнему маячила где-то впереди, а здесь несколько десятков вилланских домов окружали низкую приземистую башню и такую же приземистую церквушку. Путник заторопился, выискивая дом, куда мог бы постучаться, не опасаясь угроз спустить на него собак или поднять на вилы. Он уже знал, что стучать в дома деревенских богатеев бесполезно, в дома бедняков тоже, но по другой причине, да и дом священника в убогой деревушке не всегда готов был открыть двери для путника. Однако ветер крепчал, дождь со снегом безжалостно бил по телу, так что измученный дорогой и холодом странник принялся стучать в первую попавшуюся дверь.
— Добрые люди, пустите обогреться! Ради Всевышнего…
— Кого несет?
— Паломник… по святым местам…
— Пшел вон, бродяга, пока я сыновей не позвал! — голос прозвучал хрипло и зло. — Они тебя палками согреют, отучишься побираться…
Путник со вздохом отступил от двери и побрел прочь.
Он привык, что его гнали, привык к брани и угрозам. За время пути он успел ко многому притерпеться и многому научиться. Привык к тяжким пешим переходам. Притерпелся к холоду и голоду. Научился кланяться, сдирать перед рыцарями шапку и стоять, обеими руками прижимая ее к груди в знак смирения перед благородными. Привык благодарить за черствые корки и рванье, говорить «Целую ваши ноги» рыцарям и «Да благословит вас Господь» простолюдинам.
Он ко многому привык и многому научился, но все же не всему. Он так и не смог, склоняясь перед рыцарями, изгибать спину дугой. Не научился втягивать голову в плечи, смотреть на рыцарей с боязнью и трепетом, хотя — видит Бог! — и правда стал их опасаться, особенно юнцов, едва получивших рыцарские шпоры и не знавших ни милосердия, ни сострадания, ни совести.
За посадку головы и прямой взгляд ему частенько доставалось — ударами плетей и палок, позорным столбом или же колодками. А однажды он почти на месяц угодил в подвал нищего рыцаря, раздраженного его высоким ростом. Бродяга законная добыча для всех. Сотни глаз готовы следить за бедняком — там ли он ходит, там ли сидит, не слишком ли хорошо ест, не слишком ли дерзко смотрит и говорит. Бедняку вообще лучше говорить как можно меньше, а если и открывать рот, то только для молитвы, да восхваления редких милостей богачей…
Путник вздохнул и попытался отыскать глазами дом, куда мог бы безбоязненно постучать, но непривычная для южанина снежная круговерть заставила его шагнуть к ближайшему.
— Во имя Всевышнего! Пустите обогреться…
Он уже собирался уйти, не надеясь на ответ, как дверь приоткрылась.
— Ладно, заходи…
Не веря себе, бродяга шагнул в открывшийся проход и почти сразу зажмурился от показавшегося слишком яркого света. Впрочем, это ему только казалось.
Он сделал шаг от порога, щурясь и почти ничего не видя, когда впустивший его мужик недовольно проворчал:
— Куда прешь, оборванец?! Садись там, у порога, рядом с жаровней.
Путник послушно шагнул назад, примостившись на полу у порога, и протянул озябшие руки поближе к углям жаровни. Тепло ласкало руки, и путнику казалось, будто из него волнами выходит холод. Через некоторое время его глаза привыкли к свету, оказавшемуся довольно скудным, и он понял, что каким-то чудом получить приют в очень богатом доме.
Это было непривычно, странно и сбивало с толку. Надежная крыша над головой, тепло и… сводящий с ума запах еды.
Семейство вилланов собиралось трапезничать, и путник заставил себя отвернуться. Кажется, у него еще осталось немного черствых корок. Немного — это было сильное преувеличение. Последняя корка и колючие крошки на дне сумы, но путник тщательно собрал их все, подержал во рту, пытаясь немного смочить слюной, чтобы, наконец, проглотить. Скудный ужин, но это лучше, чем ничего.
Половина большого пирога упала ему на колени, и он поднял голову, не веря самому себе.
— Жри давай, — грубо проговорил виллан, и путник растерянно уставился на хозяина дома.
— Это… мне? — изумленно пробормотал он.
— Завтра отработаешь, — недовольно буркнул пахарь.
— Да, добрый человек, — проговорил путник, бережно поднимая пирог. Ему хотелось немедленно запихать его в рот, но он подавил это желание. Осторожно переломил пирог пополам, бережно завернул половину в тряпицу и спрятал в суме — кто знает, когда ему еще придется поесть.
Виллан усмехнулся и вернулся к столу. А путник осторожно, словно опасаясь подвоха, откусил кусок пирога, тщательно пережевал пищу и медленно, стараясь не уронить ни крошки, принялся поглощать доставшийся кусок. Это было божественно вкусно. Это было на удивление сытно. Он давно не испытывал этого чувства — сытости, и теперь в тепле и сытости начал дремать, разморенный полузабытыми ощущениями. И сразу же проснулся от жесткого пинка в бок.
— Дрыхнуть будешь не здесь, — недовольно проговорил виллан. — Мне в доме бродяги не нужны.
Он хотел извиниться, но второй пинок оборвал его речь.
— А ну, шевелись, лежебока, твое место в хлеву.
Путник устало поднялся и поплелся за хозяином дома. Все же это был очень богатый дом, потому что в большом хлеву было не только тепло, но за загородкой для работников стояла приготовленная лежанка.