О мягкой меди, масс-маркете и больной руке Хендрика Гольциуса

Дисклеймер. Под спойлером тоже гравюры. Обычные гравюры обычные для  16 века...

В истории искусства есть один вечный вопрос: «А нафига?». Зачем мастер, у которого под рукой работает безупречно отлаженный коммерческий синдикат, вдруг бросает всё, запирается в мастерской на год и делает вещь, на которой заведомо не заработает?

Давайте посмотрим на эволюцию одного гения. 

«Персей и Андромеда». Хендрик Гольциус режет его в 1583 году.

Это чистый эксперимент. Гольциус пытается перенести в резцовую гравюру то, что в принципе для неё не предназначено — не кьяроскуро, а сфумато. Воздушные вибрации, трепет листьев, невесомую дымку скалы за спиной Андромеды. Но чтобы вырезать такую иллюзию колыхания воздуха, штихель должен едва царапать пластину. Для этого нужна очень мягкая, кованая медь. На жесткой, прокатанной пластине такую нежность не выдать.

И Хендрик её делает. Делает для узкого круга интеллектуалов и знатоков. Чтобы явить миру нового гения резца. А потом он  упирается в суровые законы рынка. Мягкая медь не держит коммерческих тиражей. Краска при протирке доски работает как абразив. Тридцать-сорок оттисков - и вся эта воздушная магия «поплыла» и стерлась. Доска погибает. Проект коммерчески убыточен.

Гольциус был гением, но он был еще и гениальным дилером. 

Обратите внимание на вид Харлема на заднем плане на двух листах-  первый из музея, второй просто продается на "Мешке".

Хендрик Гольциус быстро понимает, что масс-маркет кормит лучше, чем три с половиной ценителя в Праге. Массовый покупатель на ярмарке во Франкфурте не будет изучать новинку с новомодным увеличительным стеклом . Ему нужен четкий, декоративный, контрастный хит - желательно погорячее, из Овидия, чтобы красиво смотрелся на стене.

И Гольциус создает «канон». Свой знаменитый динамический, утолщающийся штрих. Он начинает резать глубже, жестче и увереннее. Такую систему штриха легко мог повторить и пасынок Якоб Матам, и Ян Саенредам, и подтянувшиеся Мюллер и  де Йоде. 

Мастерская переходит на жесткую медь, которая выдает тысячи оттисков без потери качества.  Стиль, как в  гравюре «Аполлон и Дафна» меняются на глазах — передний план бьет анатомической экспрессией, а задник превращается в качественную, крепкую, но всё же сценографию. Могли они нарезать вибрирующий задний план? Могли, конечно. Но — а нафига? Деньги куются на объемах.

И вдруг, вот он,  1592 год. Гольциус триумфально  возвращается из Италии. Но у него есть тайна.   Мы помним, что  него с детства искалечена, полупарализована правая рука, и сведенные контрактурой суставы начинают ныть из-за артроза,  пальцы сводит судорогой. Ученики великолепно справляются с масс-маркетом, эротические картинки продаются на ура. Бизнес идет сам по себе. Его бизнес-план срабатывает.

Но Гольциусу  жизненно необходимо снова почувствовать резец собственной рукой. Пропустить через пальцы всю ту римскую пластику, которой он надышался. Позволить себе чистый художественный эгоизм и плюнуть на деньги. И он сознательно опять берет мягкую медь — просто потому, что больной руке так легче, она идет послушнее.

Он садится за «Девять муз». Почти год жизни, от рассвета до заката, он сидит согнувшись над девятью досками, ради микроскопических, тающих переходов. Ради того самого «бархатного» занавеса у Каллиопы, который уходит в дышащую, колеблющуюся  тьму.

И еще одно важное замечание.  Гольциус садится гравировать «Каллиопу» и ее великолепный занавес не только, чтобы доказать себе, что он поднялся на вершину Олимпа живописи и графики.  

Великий Гольциус  хочет сделать подарок своем другу Яну Саделеру . Самый  роскошный, самый дорогой подарок, который вообще может сделать гений резца,  издатель и гравер, свободный во времени и в средствах другому гению графики.Гольциус сам  рисует и сам, лично   режет пластины для  «Девять муз», чтобы посвятить  эту   изысканную серию, созданную не для рынка, а для своих   «любимому другу Яну Саделеру».  

Это был чистый оммаж и благодарность. Оммаж, потому что занавесы -   любимая тема семьи Саделеров- достаточно посмотреть на гравюры Рафаэля и Эгидия Садлеров.  

Благодарность? Да,  безграничная  благодарностьсорокалетнему мэтру Яну и его близким. За то, что Саделеры помогли Гольциусу хранить инкогнито в его спасительном вояже в   Италии и поддерживали его в этом тяжелом путешествии. Благодарность за то, что  поддержали юного  девятнадцатилетнего Якоба  Матама, пока тот оставался главой издательского дома «Гольциус » в Харлеме после своего «госэкзамена»  - «Самаритянки» 1589 года.

В этих  рисунках и штрихах -  не просто мифология, возвышенные или пикантные сюжеты. В них зашифрован однврменно драматичный и  великий переход  от штучного художественного чуда  16 века к индустрии Золотого 17  века. И одновременно  - это   история того, как один упрямый хаарлемец победил собственную немощь ради того, чтобы передать привет другу.