О человеке, который хотел прожить жизнь как исключение, в романе Евгения Алёхина "Рутина"

  Когда роман называется «Рутина», возникает одна странность. Не знаю, у всех ли, но у меня точно. Ведь литература вообще-то существует для того, чтобы из рутины что-нибудь сделать. Чтобы из понедельника сделать, скажем так, сюжет, из выпитой бутылки - философию, из случайной встречи - любовь, а из любви по крайней мере второй том. А вот Алехин совершает обратную операцию. Он берет жизнь, которая все время пытается стать литературой, и показывает момент, когда литература сама становится рутиной. Это, пожалуй, и есть главный сюжет книги. Не пьянки. Не секс. Не наркотики. Не богемная жизнь. Не писательские амбиции. Все это поверхность. Все это как прозрачный аквариум. Настоящая тема гораздо страшнее: что делать человеку, который хочет жить не как все, но обнаруживает, что даже ненормальная жизнь прекрасно превращается в нормальную последовательность повторяющихся действий?

  Герой «Рутины» словно существует после какого-то большого культурного события. И это «после» очень существенно. До него были Буковски, Керуак, Берроуз, Лимонов, Веничка Ерофеев, достославные митьки, рок-н-ролл, андеграунд, богема, сексуальная революция, наркотический опыт, идея свободного художника. Было время, когда человек мог сказать: я пью, потому что я художник. Я, блин,  нищенствую, потому что я свободен. И я не хочу работать, потому что работа убивает во мне человека. Но проблема героя Алехина в том, что он уже родился после того, как эта система оправданий была изобретена. Он приходит на пир, когда официанты уже собирают тарелки. Поэтому он и оказывается человеком, блуждающим по развалинам в поисках следов прежнего пиршества. Это очень важная формула. И для меня лично - удачная метафора. Потому что тень не может повторить своего носителя. Она может только двигаться вслед за ним. И герой постоянно пытается повторить чужую свободу. Пить как Буковски. Писать как Буковски. Быть сексуально раскованным как положено герою определенного литературного канона. Быть циником. Быть маргиналом. Быть «настоящим». Но вся беда в том, что быть настоящим - уже стало литературным приемом. Вот почему сравнение с Буковски неизбежно. Причем сама книга его не просто провоцирует. Она как будто заранее вступает с этим сравнением в спор. В читательских отзывах прямо цитируется диалог, где героя обвиняют в кальке с Буковски, а он отвечает, что сходство приема еще не означает сходства сути. И это хороший ответ. Потому что Буковски писал о человеке, который превратил свое поражение в форму независимости. А Алехин пишет о человеке, который даже свое поражение подозревает в вторичности. А это уже большая разница, на мой скромный взгляд. Это уже совсем другой уровень трагедии, господа товарищи.

  Давайте представим человека, который каждый день ходит на работу. Какие процедуры своего обывательского существования он совершает ежедневно? Встал. Умылся. Поехал. Поработал. Вернулся. Поел. Лег спать. И все мы понимаем, что это рутина. А разве нет? Теперь представим другого человека. Он проснулся. Пошел пить. Встретил женщину. Переспал. Поссорился. Написал текст. Потерял деньги. Купил алкоголь. Позвонил другу. Снова поссорился. Снова влюбился. Снова выпил. Снова написал. И вот тут возникает главный фокус Алехина: почему мы вторую последовательность считаем свободой, а первую рутиной? Может быть от того, что первая социально санкционирована. А вторая, скорее всего, социально подозрительна. Но если посмотреть на человека изнутри, разница оказывается не такой уж большой. Рутина это не обязательно повторение одинаковых действий. Рутина это повторение одного и того же способа существования. Можно каждый день ездить в офис. А можно каждый день разрушать себя. Можно каждый вечер смотреть сериал. А можно каждый вечер искать новую любовь. Можно каждый день писать один и тот же отчет. А можно каждый день писать один и тот же роман о собственном отчаянии. Можно... Да сколько угодно можно предложить примеров. В этом смысле название «Рутина» почти издевательское. Потому что герой делает все, чтобы избежать обычной жизни, и именно поэтому создает себе необычную жизнь, которая становится обычной.

  Самое интересное: это не роман о разврате. Читатель, который берется таким словом охарактеризовать сие повествование, может ошибиться. На поверхности книга действительно предлагает огромный запас того, что принято называть трансгрессивным опытом. Книга имеет возрастную маркировку 18+. Но если читать ее исключительно как книгу о сексе, алкоголе и наркотиках, получится примерно то же самое, что пересказать «Преступление и наказание» словами «студент убил старуху». Что мы теряем, прибегая к подобному пересказу? Правильно. Мы теряем смысл. Потому что сексуальность здесь важна не сама по себе. Она важна, как попытка доказать себе собственную живость. Я чувствую - значит, я существую. Я хочу - значит, я живой. Я страдаю - значит, у меня есть душа. Я занимаюсь сексом - значит, я свободен. Я пьян - значит, я вышел из социальных правил. Но вся эта система постепенно ломается. Потому что человек способен превратить в привычку даже собственное нарушение запретов. И тогда возникает страшная штука. Трансгрессия перестает быть трансгрессией. Она становится расписанием.

  Внешне герой книги очень легко читается как циник. Но циник - это человек, которому ничего не нужно. А герою «Рутины» нужно очень много. Ему нужно быть любимым. Нужны друзья, признание, творчество, в конце-концов. Нужно ощущение, что все это зачем-то было. И вот здесь Алехин отличается от простого подражателя Буковски. В читательских отзывах именно это замечают: при очевидном сходстве с буковскианской эстетикой прозу Алехина воспринимают как менее циничную и более романтичную. За грязной поверхностью видят любовь, дружбу, взросление и попытку найти свое место в жизни. И я думаю, что это принципиально. Потому что вся грязь книги становится интересной только в том случае, если за ней есть неудовлетворенная потребность в чистоте. Человек не страдает от того, что он пьет. Он страдает от того, что пить оказалось недостаточно. Не секс страшен. Страшно, что секс не отменяет одиночества. Не отсутствие профессии страшно. Страшно, что даже призвание не дает окончательного ответа на вопрос, зачем ты живешь.

  У «Рутины» есть существенный художественный риск. Какой? Мой ответ: она очень долго не дает читателю возможности выйти наружу. Как один из читателей этой книги, я сформулирую это так: ближе к концу текст становится сильнее, но поток оказывается настолько продолжительным, что возникает усталость. И в то же время я ценю эту книгу за её исповедальность и непосредственность. Спор о качестве этой книги превращается в спор о ее методе. Если вам кажется, что герой должен был остановиться, значит, вы уже поняли проблему. Потому что герой тоже понимает, что повторяется. Он тоже понимает, что все это уже было. Он тоже понимает, что пора менять жизнь. И все равно продолжает. Иными словами, возможная монотонность романа - не обязательно дефект. В каком-то смысле, это формальное соответствие содержанию. Роман о невозможности вырваться должен сам иногда производить ощущение невозможности вырваться. И все-таки: зачем герой пишет? Вот главный вопрос. Если герой понимает, что творчество стало рутиной, зачем вообще продолжать? Мне кажется, что есть одна вещь, которую нельзя заменить ни алкоголем, ни сексом, ни дружбой, ни даже любовью. Это необходимость свидетельствовать о собственной жизни. Человек может не знать, зачем живет. Но он может попытаться рассказать, как он жил. И в этом смысле письмо оказывается последней формой надежды. Пока человек рассказывает о себе, он еще предполагает существование того, кто его прочитает. А значит, он еще не окончательно один. Вот почему «Рутина» при всей своей грязи и агрессии не является безнадежной книгой. Безнадежность вообще очень редко бывает настоящей. Настоящая безнадежность молчит. А «Рутина» почти шестисотстраничный крик. Полное издание насчитывает около 592 страниц, а электронная версия 573 страницы и сопровождается иллюстрациями. Человек, которому действительно все равно, не стал бы столько говорить.

  Так что же такое «Рутина»? Это роман о человеке, который хотел прожить жизнь как исключение. И обнаружил, что исключение тоже имеет повседневность. Хотел быть художником и стал человеком, который должен каждый день быть художником. Хотел свободной любви и столкнулся с повторяемостью собственных желаний. Хотел разрушить нормальную жизнь и построил собственную ненормальную норму. Хотел быть уникальным и обнаружил за собой целую очередь предшественников. Да ещё какую! И, все-таки, продолжил. Вот это последнее и есть самое важное. Потому что литература начинается не там, где человек говорит: «Я, блин, уникален». Литература начинается там, где человек признает: «Я повторяюсь, но именно это повторение почему-то принадлежит мне». Поэтому «Рутина» не книга о том, как скучно жить. Это книга о том, как даже самая бурная жизнь постепенно становится формой привычки и почему человеку все равно приходится каждое утро вставать и начинать ее заново. И если у этой книги есть мораль, то она совершенно не моралистическая. Не пейте, не изменяйте, не разрушайте себя и не пытайтесь быть Буковски. Все это слишком просто. Гораздо сложнее другое: не перепутать свободу с набором красивых способов себя разрушить. И еще сложнее -  обнаружив, что вы эту ошибку уже сделали, все-таки продолжили жить. Пожалуй, именно поэтому роман называется не «Свобода», не «Падение» и даже не «Жизнь». Он называется совершенно буднично: «Рутина». Потому что самая большая человеческая трагедия состоит не в том, что мы иногда падаем, в том (до этого ведь очень просто додуматься, но этого нам мало!), что даже падать мы способны научиться автоматически.