109 лет со дня падения Российской Империи — Часть 8.4: Октябрь — спектакль и бой

Октябрь: спектакль и бой

Имя всему этому дали 25 октября 1917 года. И вот тут — самое странное место этой истории.

Вы прекрасно знаете, как это выглядело. Ночь, площадь, лавина людей у ворот Зимнего, крейсер на Неве. Потом ещё кино снимут — чтобы этот образ революции окончательно впечатался в память: толпа идёт на штурм, матросы лезут на ворота, старый мир рушится буквально в кадре.

Только есть одна проблема.

Кадр из фильма Сергея Эйзенштейна «Октябрь» (1927): штурм Зимнего дворца. Один из самых узнаваемых образов революции — настолько убедительный, что постановочные кадры Эйзенштейна позднее нередко принимали за документальную съёмку событий октября 1917 года.

25–26 октября 1917 · Петроград

Мосты, вокзалы, телеграф заняты почти без выстрелов. Столица переходит из рук в руки по частям, как имущество по описи. Оружие, которым это делается, роздано в августе Керенским — мы считали: от двадцати трёх до сорока тысяч винтовок, и обратно их никто отдавать не собирался — ищи дураков! Теперь человек с ружьём придёт за Керенским, который ему это ружьё и выдал.

Советский киноплакат «Человек с ружьём», 1938 год. Фильм Сергея Юткевича по пьесе Николая Погодина — уже не хроника революции, а её канонический образ: солдат с винтовкой, красное знамя и Октябрь, каким его запомнила советская массовая культура.

Сам Керенский уезжает утром 25-го — ещё до того, как появилось что штурмовать. Адъютанты добывают ему автомобиль американского посольства, с американским флагом на капоте — это потом подтвердит в мемуарах сам посол Дэвид Фрэнсис.

А знаменитое женское платье — миф, позднее канонизированный советской пропагандой. В 1966 году Керенский почти кричал Генриху Боровику: «Ну не бежал я из Зимнего дворца в женском платье!»

Григорий Шегаль, «Бегство Керенского из Гатчины в 1917 году», 1937–1938, холст, масло, Государственная Третьяковская галерея.

На картине Керенский изображён переодевающимся в платье сестры милосердия. Репродукцию широко печатали в советских учебниках.

Переодевание действительно было — только позже, уже после провала похода на Петроград, под Гатчиной. И не в женское платье, а в матросскую форму.

Запомните механизм: перевороту, которому не хватило героического штурма, пропаганда потом дорисовала и штурм, и недостающий фарс.

Гарнизон Зимнего — пятьсот-семьсот человек на весь дворец: три роты юнкеров, 137 ударниц женского батальона, взвод михайловцев-артиллеристов и около сорока георгиевских кавалеров-инвалидов. Причём часть защитников разошлась ещё до решающего момента. «Аврора» дала холостой. Внутрь проникали через незапертые входы, а полковник Ананьин в конце концов официально сдал дворец — «дабы сохранить жизнь защитникам».

С потерями сложнее. В литературе упоминаются пять или шесть погибших солдат и, возможно, одна ударница; такую оценку, в частности, приводит Булдаков — документы, которые позволили бы свести окончательный счёт, не сохранились. Здесь важна арифметика. Положите её рядом с июльской: три дня на улицах Петрограда — сотни убитых и раненых. Октябрь в столице — единицы.

Одно уточнение, без которого легко скатиться уже в обратную агитку. «Бескровность» Петрограда — это про масштаб самого боя, а не про всё, что происходило после него. Свидетельства расходятся радикально: от рассказов яростных противников большевиков до сообщений сторонних наблюдателей — в том числе американских корреспондентов. Рассказы о массовых убийствах и поголовном изнасиловании пленённых ударниц подтверждения не получили. Но это не значит, что не произошло ничего: источники сообщают о нескольких случаях сексуального насилия; одна из ударниц позднее покончила с собой.

Женский батальон смерти Марии Бочкарёвой, 1917 год. Уточним: Зимний обороняла не Бочкарёва — у дворца стояла рота 1-го Петроградского женского батальона. Сами же доброволицы должны были собственным примером вернуть фронту желание сражаться.

Так рождается легенда: несколько реальных эпизодов насилия превратились в рассказы о массовой расправе над защитницами Зимнего.

1920 · Дворцовая площадь

Теперь про картинку у вас в голове — у неё есть авторы и дата.

В 1920-м, к третьей годовщине, Николай Евреинов ставит на Дворцовой массовую реконструкцию «Взятие Зимнего дворца»: тысяча семьсот пятьдесят статистов, сто двадцать пять балерин, сто циркачей — а всего, с актёрами, оркестрами и красноармейцами, от шести до десяти тысяч участников при сотне тысяч зрителей. Сравните с гарнизоном дворца: одних статистов в спектакле про штурм — в несколько раз больше, чем было защитников в настоящем деле.

Семь лет спустя Эйзенштейн снимет «Октябрь», опираясь эстетически ровно на этот спектакль. Кино снимало не событие. Кино снимало спектакль о событии — и с тех пор страна помнит спектакль.

Вот он, «штурм», который вы помните: цепи бегут через Дворцовую, дым, броневик. Постановочный кадр — из тех, что десятилетиями печатали как хронику 1917 года.

А это подлинник (колоризированный и восстановленный): фасад Зимнего дворца утром 26 октября 1917 года, снимок Петра Новицкого. Вот всё, что оставила на его стенах ночь, в честь которой потом семьдесят лет ходили на парады.

25 октября — 2 ноября 1917 · Москва (те же самые дни)

А теперь уберите столицу из кадра. Потому что ровно в те сутки, когда в Петрограде занимали телеграф и считали выбитые стёкла, в Москве шёл настоящий городской бой. Не ночь — неделя.

С одной стороны — Военно-революционный комитет во главе с Усиевичем. С другой — Комитет общественной безопасности: городской голова Вадим Руднев и командующий Московским военным округом полковник Константин Рябцев. Рябцев здесь почти фигура-символ: он продолжал вести переговоры там, где уже вовсю стреляли.

27 октября юнкера Александровского училища расстреливают отряд «двинцев»: из примерно 150 человек 45 убиты и ранены.

Помните, откуда в советской культуре взялся образ юнкера-карателя? Вот вторая половина ответа. Первую мы уже видели в июле.

28 октября 1917 · Московский Кремль

Кремль сдан юнкерам — комендант Берзин открывает ворота. Сдавшихся солдат 56-го полка выводят и выстраивают у памятника Александру II. А дальше начинается стрельба.

Версии зеркальны до неприличия. У советской стороны — сознательный расстрел безоружных. У их противников — ответный огонь после стрельбы из Арсенала. Даже число погибших расползается от нескольких десятков до нескольких сотен; Ратьковский оценивает потери примерно в двести солдат и шесть юнкеров.

Важнее здесь не цифра. Гражданская война уже началась настолько, что даже у одной бойни через несколько часов появились две несовместимые истории.

29 октября — 2 ноября 1917 · Москва

29–30 октября красные отбивают почтамт, телеграф и вокзалы. Заключается перемирие, которого никто толком не соблюдает. А потом в дело идёт артиллерия — с Воробьёвых гор, со Швивой горки, с Бабьегородской плотины. По Кремлю.

Опись повреждений составил епископ Нестор (Анисимов). Книга называлась без затей — «Расстрел Московского Кремля»; за неё автора потом арестуют. Беклемишевская башня повреждена и стоит без вершины, пробит купол Успенского собора, в алтарной стене — больше семидесяти выбоин, шесть тяжёлых снарядов попали в Чудов монастырь. Изрешечён надвратный Никольский образ — тот самый, который уцелел в 1812-м.

Фраза из протокола Совнаркома тех дней лучше любого комментария:

«Снарядами ничего не сделаешь. Можно разрушить всю Москву и ничего не достигнуть».

2 ноября Луначарский подаёт в отставку:

«Вынести этого я не могу. Моя мера переполнена».

3 ноября Совнарком признаёт отставку неуместной — и наркомом просвещения Луначарский останется до 1929 года. Получается почти идеальная сцена первых дней новой власти: большевик рыдает над Кремлём, который обстреливают большевики, подаёт в отставку из большевистского правительства — и остаётся в нём ещё на двенадцать лет.

В ту же ночь юнкера уходят из города. Комитет общественной безопасности капитулирует. Московская неделя заканчивается там, где петроградская ночь только начинала превращаться в легенду.

Никольская башня Кремля после обстрела, ноябрь 1917 года. Надвратный образ пережил Наполеона и не пережил собственную революцию. Снимков «штурма» Зимнего не существует — а это снимали.

10 и 13 ноября 1917 · Москва

Сколько людей убили в Москве за ту неделю, не знает никто: счёт идёт на сотни, в некоторых оценках — до тысячи.

10 ноября у Кремлёвской стены в братские могилы опустили 238 гробов погибших на стороне большевиков. К концу 1917 года там будет похоронено 240 человек; имена удалось установить лишь у 57. Так начинается будущий некрополь у Кремлёвской стены. Ленин выступит у этой могилы ровно через год — 7 ноября 1918-го, на открытии мемориальной доски павшим.

Через три дня, 13 ноября, хоронят другую сторону. В братскую могилу у часовни Братского кладбища ложатся 37 юнкеров, прапорщиков и студентов. Всего там похоронят две-три сотни погибших защитников Москвы.

Вот эпилог московского Октября: главный мемориал страны на следующие семьдесят лет начинается с братской могилы уличного боя за почтамт, телеграф и вокзалы.

Братская могила у Кремлёвской стены, 10 ноября 1917 года. Ни на одном плакате и ни в одном фильме этого рва нет — октябрьская картинка обошлась без него.

Теперь сложим происходящее в обоих городах.

В Петрограде мы сняли легенду о сражении, которого не было. В Москве нашли забытое сражение, которое было. Разница между ними ровно одна: власть сидела в Петрограде. Исторический рубеж поставили там, где стоял трон, а не там, где больше стреляли.

А теперь — та же арифметика, но с июля. Июль — сотни убитых и раненых за три дня. Август — войска, идущие на собственную столицу. Октябрь в Петрограде — единицы погибших за ночь. Событие, которое потом назначат точкой отсчёта пятилетней войны, оказалось едва ли не самым бескровным из всего, что мы разбирали, — во всяком случае, сам захват власти.

Не рубеж. Эпизод. Одно настоящее последствие у него, впрочем, было — и видно его уже из ноября. В столице всё закончилось за сутки и почти без выстрелов.

Просто после этого стрелять начали везде.

После Октября: война обзаводится армией и кассой

Из Петрограда пока не уходим. Через четыре дня после почти бескровного переворота здесь всё-таки начался настоящий бой — с захваченными объектами, штабом, баррикадами и погибшими.

29 октября 1917 · Петроград

Против большевиков выступает «Комитет спасения Родины и революции» — организация, собранная буквально на следующий день после падения Временного правительства из представителей городской думы, эсеров, меньшевиков и людей свергнутой власти. Военную часть готовит полковник Георгий Полковников — тот самый, что до 25 октября командовал Петроградским военным округом и должен был защищать столицу от переворота. Теперь столица потеряна, правительства нет, а Полковников командует попыткой вернуть его власть.

Сил, правда, почти не осталось. Надёжных полков у бывшего командующего округом нет. Казаков поднять не удалось. Главной вооружённой силой снова оказываются юнкера — прежде всего Владимирского, Павловского и других военных училищ.

Утром они переходят к делу. Захватывают Петроградскую телефонную станцию, разоружают находившихся там красногвардейцев, пытаются взять под контроль связь и несколько ключевых пунктов города. На улицах появляются заставы и баррикады. На несколько часов возникает уже не октябрьская картина, где караулы просто сменяют друг друга у мостов и вокзалов, а вполне узнаваемый городской бой.

Продержаться им не дают. Военно-революционный комитет стягивает красногвардейцев и солдат, телефонную станцию отбивают. Самое тяжёлое происходит у Владимирского училища: здание окружают, по нему стреляют из винтовок, пулемётов и артиллерии. К вечеру сопротивление сломлено. Полковников скрывается, выступление заканчивается в тот же день.

С числом погибших — та же проблема, что почти везде осенью 1917-го: в литературе встречаются оценки примерно до двух сотен убитых и раненых, но ручаться за них нельзя. Для нас важнее другое: крови 29 октября в Петрограде пролилось больше — судя по этим оценкам, в разы больше, — чем при самом захвате власти четырьмя днями раньше.

И заметьте, кто опять стоит в центре кадра: юнкера.

За три месяца они успели пройти удивительную политическую дистанцию. В июле их посылали разоружать большевиков, громить редакцию «Правды» и восстанавливать порядок от имени ещё существующего Временного правительства. В октябре они защищали Зимний дворец. Через четыре дня после его падения они уже сами поднимают оружие против новой власти — фактически становясь последней организованной вооружённой силой правительства, которого больше нет.

Это маленькая модель того, что сейчас начнёт происходить со всей страной. Вчерашние части старой армии ещё существуют, старые офицеры ещё носят погоны, старые учреждения ещё заседают, но государства, которое связывало всё это вместе, уже нет. Поэтому каждый следующий вооружённый отряд будет вынужден отвечать на простой вопрос: за кого он теперь воюет? Юнкера свой выбор сделали — против большевиков. К образу юнкера-карателя, сложенному июлем и московским расстрелом «двинцев», теперь добавился и хрестоматийный «беляк».

В Петрограде всё закончилось к вечеру. Но это был не конец сопротивления — это был конец попыток сопротивляться в Петрограде. Через несколько дней офицеры и юнкера потянутся на юг, туда, где из разрозненных противников новой власти начнут собирать настоящую армию.

30 октября 1917 · Пулковские высоты

Пока в самом Петрограде юнкера пытались вернуть телефонную станцию и поднять военные училища, к столице с другой стороны шёл Керенский. Войск у бывшего главы правительства почти не осталось: за ним согласились идти казаки генерала Петра Краснова — части того самого 3-го конного корпуса, который двумя месяцами раньше двигался на Петроград во время Корниловского выступления. История сделала почти полный круг: в августе корпус шёл к столице против Керенского, теперь его остатки шли вместе с Керенским против большевиков.

Силы, впрочем, уже совсем не те. Вместо корпуса — несколько сотен казаков, обычно говорят примерно о семистах саблях. Они занимают Гатчину, затем Царское Село и подходят к Петрограду. У Пулковских высот дорогу им преграждают красногвардейцы, солдаты и матросы.

30 октября происходит бой. Краснов пытается прорваться к столице, но перевеса нет, подкреплений нет, а главное — нет уверенности даже в собственных казаках, что ради возвращения Керенского стоит продолжать войну. Наступление захлёбывается. Начинаются переговоры. Керенский понимает, чем они могут закончиться лично для него, переодевается (но не в женское платье) и покидает Гатчину. Его последний поход на Петроград заканчивается бегством.

А дальше — деталь, ради которой этот эпизод стоит запомнить.

Краснова берут в плен. И отпускают.

Не обменивают. Не отправляют в лагерь. Не ставят к стенке. Генерала, который только что с оружием шёл против новой власти, освобождают под честное слово, что он больше не будет выступать против советской власти.

Сегодня это выглядит почти неправдоподобно — именно потому, что мы знаем продолжение. Краснов уезжает на Дон. Уже в следующем году становится атаманом Всевеликого войска Донского и одним из крупных противников большевиков. Потом будет эмиграция, а через четверть века — сотрудничество с нацистской Германией. Но это уже совсем другая война и другой рассказ.

Сейчас важнее остановить кадр именно здесь: ноябрь 1917-го, пленного генерала отпускают под честное слово.

Гражданская война фактически уже начинается, но её участники ещё не знают её правил. Они продолжают пользоваться привычками старого мира — офицерской честью, обещанием, арестом вместо расправы, надеждой, что сегодняшний противник завтра просто разойдётся по домам.

Не разойдётся. Через несколько месяцев те же люди будут встречаться уже на настоящих фронтах, с мобилизациями, штабами, бронепоездами и расстрелами. А пока будущего белого атамана выпускают из плена под слово офицера. Война уже началась. Воевать по её правилам ещё не научились.

Пётр Краснов. Слова он формально не нарушил: против советской власти не воевал — пока не доехал до места, где это можно делать всерьёз.

Конец октября — начало ноября 1917 · Петроград

И всё же между первыми выстрелами оставалась последняя развилка, на которой конфликт ещё можно было попытаться вернуть из военного русла в политическое.

Вмешался Викжель — Всероссийский исполнительный комитет железнодорожного профсоюза. Мы его уже видели в августе: железнодорожники задерживали корниловские эшелоны, разбирали пути, путали маршруты и фактически помогли остановить движение войск к Петрограду. Теперь тот же механизм попытались применить ещё раз — только уже не против генерала, а против всех сразу.

Рычаг у Викжеля был такой, что игнорировать его не мог никто: железные дороги. Комитет пригрозил всеобщей железнодорожной стачкой и потребовал прекратить вооружённую борьбу и создать так называемое «однородное социалистическое правительство» — власть не одной победившей партии, а широкую коалицию большевиков, меньшевиков и эсеров разных направлений.

На несколько дней возникла странная ситуация. В Петрограде уже свергнуто Временное правительство, создан Совнарком, под городом только что стреляли казаки Краснова, в Москве идут настоящие уличные бои — а социалистические партии всё ещё сидят за столом и обсуждают, нельзя ли всё переиграть переговорами.

И это были не декоративные разговоры. Единства не было и внутри самой большевистской верхушки. Каменев, Зиновьев, Рыков, Ногин и другие считали коалицию с остальными социалистами необходимой: власть одних большевиков, по их мнению, долго не продержится. Ленин и Троцкий смотрели на переговоры совсем иначе. Победившая партия уже контролировала столицу и не собиралась отдавать за столом то, что только что взяла силой.

Но и противоположная сторона компромисс особенно не облегчала. В ходе переговоров обсуждался состав будущего правительства без Ленина и Троцкого, звучала кандидатура Виктора Чернова во главе кабинета; представители умеренных социалистов требовали существенно изменить саму конструкцию новой власти. Для большевиков это означало практически добровольно отказаться от результатов Октября.

Несколько дней стороны ещё разговаривали. Большевики маневрировали и тянули время, пока закрепляли власть; их противники выдвигали условия, на которые победители заведомо не собирались соглашаться. Затем переговоры начали рассыпаться. В знак протеста против отказа от широкой социалистической коалиции из ЦК большевиков вышли Каменев, Зиновьев, Рыков, Милютин и Ногин; несколько народных комиссаров оставили свои посты.

А потом произошло, пожалуй, самое показательное: все просто перестали разговаривать.

Не было заседания, на котором торжественно объявили бы: компромисс невозможен, начинается гражданская война. Не было и подписанного документа. Так умерла последняя серьёзная попытка собрать социалистические партии в одной власти.

И пока в Петрограде ещё спорили о составе кабинета, сам спор успел устареть: география конфликта вышла далеко за пределы столицы.

В конце октября стреляют в Киеве. В Оренбурге атаман Александр Дутов отказывается признавать новую власть и берёт под контроль важнейший узел между европейской Россией, Уралом и Туркестаном. В декабре десять дней — с 8-го по 17-е — идут тяжёлые уличные бои в Иркутске: артиллерия, баррикады, больше тысячи убитых и раненых.

Никакого общего штаба у этих конфликтов ещё нет. Нет единой линии фронта. Нет даже общепринятого названия происходящего. Киев, Оренбург, Дон, Иркутск, Петроград живут каждый своим кризисом и стреляют каждый по своей причине.

Гражданскую войну ещё никто не объявил. Но ей это уже и не требовалось.

19–20 ноября 1917 · Могилёв

Теперь вернём долг, оставшийся ещё с главы про Быхов: я тогда просил запомнить людей, сидевших в бывшем монастыре после провала Корниловского выступления.

После Октября Ставка в Могилёве ещё несколько недель существовала словно по инерции. Фронт формально есть, штабы работают, телеграф передаёт приказы, на дверях кабинетов висят прежние таблички. Но верховной власти, которой вся эта машина подчинялась ещё месяц назад, больше нет.

Во главе этой машины оказался генерал Николай Духонин — последний Верховный главнокомандующий старой русской армии.

Большевики потребовали от него немедленно начать переговоры о перемирии с Германией. Духонин отказался. Его сняли с должности, а новым главковерхом назначили прапорщика Николая Крыленко. Верховное командование генерал Ставки должен был передать революционному прапорщику, который ехал в Могилёв с отрядами солдат и матросов.

И вот здесь снова появляется Быхов.

19 ноября Духонин распорядился освободить заключённых генералов, арестованных после Корниловского выступления. Из Быхова выходят Корнилов, Деникин, Лукомский, Марков, Романовский и их товарищи. Те самые люди, которых ещё в сентябре Временное правительство считало мятежниками и держало под следствием, теперь оказываются на свободе — потому что Духонин прекрасно понимает, что произойдёт, когда до них доберутся новые власти.

Они начинают уходить на юг. Кто-то открыто, кто-то с чужими документами, кто-то переодевшись. Направление у них одно — Дон.

Духонин остаётся.

На следующий день, 20 ноября, Крыленко прибывает в Могилёв принимать Ставку. Духонина арестовывают. Его должны были отправить в Петроград, но до суда он не доедет. На вокзале толпа революционных солдат и матросов вытаскивает бывшего Верховного главнокомандующего из вагона.

Духонина убивают на месте.

Причин ненависти к нему хватало: отказ подчиниться Совнаркому, отказ начать переговоры о перемирии, освобождение быховских генералов. Но здесь важен даже не повод. Важен сам способ.

Ещё недавно это был человек, стоявший на вершине военной иерархии огромной страны. Теперь его вытаскивают из штабного вагона и убивают без суда на станции рядом с собственной Ставкой. И никто уже не способен эту толпу остановить — ни караул, ни штаб, ни новый главнокомандующий.

От этого эпизода в языке останется страшноватая формула: «отправить в штаб Духонина» — то есть убить, расстрелять, расправиться без суда. Очень скоро она станет настолько привычной, что фамилия только что убитого генерала превратится почти в канцелярский эвфемизм смерти.

Здесь можно поставить точку в истории старой армии.

Не потому, что 20 ноября исчезли все полки. Миллионы людей ещё числятся военнослужащими, существуют фронты, штабы, склады, артиллерия, железнодорожные эшелоны. Всё материальное тело армии ещё на месте.

Исчезло другое — иерархия, которая делала всё это одной армией.

Последнего Верховного главнокомандующего старой армии убивает толпа у вагона собственной Ставки. Новый главнокомандующий не может его спасти. Приказ, суд, чин и должность больше не защищают даже человека на самой вершине системы.

Ставка закончилась самосудом над собственным начальником. Старая армия как институт — тоже.

А дальше история делает особенно злую петлю. Пока Духонин лежит убитым в Могилёве, люди, которых он накануне выпустил из Быхова, уже пробираются на юг.

Корнилов. Деникин. Марков. Лукомский. Романовский.

Старую русскую армию они больше не спасут.

Они начнут собирать новую.

Николай Духонин. Последний его приказ на этом посту стоил ему жизни — и дал будущей Добровольческой армии командующего.

25 октября — 4 ноября 1917 · Новочеркасск

Теперь вернёмся к концу октября. Пока в Петрограде ещё стреляли юнкера, Керенский шёл к Пулкову, а Викжель пытался усадить социалистов за один стол, на Дону уже начинали собирать то, чему предстояло стать одной из армий Гражданской войны.

Дон сказал Петрограду «нет» почти сразу.

Уже 25–26 октября войсковой атаман Алексей Каледин объявил захват власти большевиками преступным и заявил, что до восстановления законной общероссийской власти Войсковое правительство принимает управление областью на себя. Это был один из первых крупных регионов, открыто отказавшихся признавать Совнарком.

На бумаге выглядит почти как готовый белый фронт. В действительности никакого фронта ещё нет.

Главная проблема Каледина — сами казаки. С фронта возвращались люди, которые четыре года провели на войне и хотели ровно одного — домой. Они могли не любить большевиков, не признавать новую власть, поддерживать казачье самоуправление и Каледина лично — и одновременно совершенно не желать снова садиться на коня ради похода куда бы то ни было.

Это различие скоро окажется смертельным: «не признаём» ещё не означает «будем воевать». Каледин поймёт это окончательно через три месяца. Когда станет ясно, что поднять Дон против наступающих красных он не может, 29 января 1918 года он застрелится.

Но осенью 1917-го на Дон начинают ехать люди, у которых с желанием воевать как раз всё в порядке.

30 октября, на пятый день после взятия Зимнего дворца, генерал Михаил Алексеев отдаёт распоряжение отправлять на Дон офицеров и других людей, готовых «продолжать борьбу». Конспирация пока почти любительская, но уже вполне настоящая: документы на чужие имена, деньги на дорогу, маршруты, явки. Сам Алексеев тоже отправляется на юг.

Напомню, кто это. Не очередной полковник, собравший вокруг себя десяток единомышленников. Бывший начальник штаба Верховного главнокомандующего, затем сам Верховный главнокомандующий, один из самых известных генералов русской армии. И человек, который ещё 7 октября, до всякого большевистского переворота, начал создавать офицерскую организацию на случай окончательного распада государства и армии.

Октябрь ничего этого не породил. Он просто указал организации направление. 2 ноября Алексеев приезжает в Новочеркасск. Штаба армии пока нет. Армии тоже нет. Есть несколько комнат, первые деньги, связи и адрес, по которому начинают приходить добровольцы — Барочная улица, 36, лазарет № 2.

На этом месте стоит задержаться. Будущая Добровольческая армия, которая через несколько месяцев будет ходить в Ледяной поход, брать города и вести многомесячные кампании, начинается не с мобилизационного приказа и не с полков под развёрнутыми знамёнами. Она начинается с адреса, куда нужно прийти.

Приходят сначала десятками. 4 ноября, через десять дней после Зимнего дворца, из прибывших формируют первую настоящую строевую часть — Сводно-офицерскую роту, позднее разделённую по мере притока добровольцев. Это ещё не армия даже в самом свободном понимании слова. Но важен сам переход: люди, которые вчера ехали на Дон поодиночке с поддельными документами в карманах, теперь записаны в списки, сведены в подразделение и получили командиров.

Дальше рота обрастает частями: новые офицерские формирования, юнкерский батальон, артиллерийская батарея, студенческая дружина. В Новочеркасск прибывают примерно 75–80 добровольцев в день. Пока это ручеёк. Но ручеёк непрерывный.

Теперь самое интересное — кто именно приходит на Барочную, 36. До половины первых добровольцев — обер-офицеры, то есть младший и средний командный состав старой армии. Ещё примерно до пятнадцати процентов — штаб-офицеры. Юнкера, кадеты, студенты и гимназисты дают больше десятой части. Казаков — около четырёх процентов.

А солдат? Около одного процента. Вот с этой цифры и начинается одна из главных проблем Белого движения.

Генералы есть. Полковники есть. Капитаны и поручики есть в избытке. Юнкера и вчерашние гимназисты готовы идти добровольцами. Есть люди, способные составить штаб, командовать батальоном, поставить батарею, написать приказ и провести разведку.

Некем заполнять строй.

И это не случайность первых дней — это будущая болезнь белых армий в миниатюре: сопротивление большевикам быстрее всего организуется там, где сохранились офицерские связи, военный опыт и готовность продолжать борьбу. Но превратить всё это в массовое движение значительно труднее.

На Дону парадокс виден в чистом виде. Вокруг — целая казачья область с десятками тысяч вооружённых фронтовиков. А в комнатах на Барочной улице будущую армию собирают прежде всего приезжие офицеры, юнкера и студенты.

Каледин располагает людьми, которые умеют воевать, но не хотят. Алексеев получает людей, которые хотят воевать, — но их пока несколько сотен. Оставалось соединить желание с числом. И именно этого Белому движению ещё очень долго не будет хватать.

Обратите внимание на нижнюю строчку: рядовых в этой армии почти нет. В основном пришли те, кто до сих пор сам кем-то командовал.

На другой стороне картина почти обратная. Там есть гарнизоны, матросы, красногвардейцы, рабочие дружины — в том числе с винтовками, которые ещё в августе раздали для защиты Петрограда от Корнилова. Людей с оружием много. Профессиональных командиров — почти нет.

Старая русская армия осенью 1917-го словно разошлась на три неравные части: офицеры, решившие продолжать борьбу, потянулись на Дон; миллионы солдат просто пошли по домам; а вооружённая масса, оставшаяся с новой властью, принесла ей много винтовок — и почти никого из старого командного состава.

Одной армии нужно было найти солдат. Другой — командиров.

Учились обе. На живых людях.

6, 25 и 27 декабря 1917 · Новочеркасск

К декабрю на Дону уже есть люди, первые подразделения и командиры. Не хватает фигуры, вокруг которой всё это можно собрать.

6 декабря в Новочеркасск приезжает Корнилов — тот самый, которого в сентябре Керенский объявил мятежником, два месяца держали в Быхове и которого Духонин выпустил за сутки до собственной гибели. Теперь в одном городе оказываются два бывших Верховных главнокомандующих русской армии — Алексеев и Корнилов — и несколько тысяч людей, пытающихся из обломков этой армии собрать новую.

Союз непростой. За Алексеевым остаются политика, финансы и внешние связи, Корнилов получает военное командование. Каледин держит Дон и старается помогать добровольцам, не раздражая собственных казаков, которые новой войны по-прежнему не хотят.

25 декабря организация получает имя — Добровольческая армия. Корнилов принимает командование.

Через двое суток, 27 декабря, выходит её декларация. Эти даты полезно не склеивать: 25-го появляется имя, 27-го — публичная программа. Цель сформулирована прямо: борьба против «немецко-большевистского нашествия».

Сама армия пока несоразмерна громкости слов. К началу января — около двух тысяч человек, к концу месяца — порядка трёх-четырёх тысяч.

На фоне мировой войны, где фронты измеряются миллионами, это даже не фронт — статистическая погрешность. Потому современники и не увидели здесь начала большой войны. Задним числом мы знаем армии, наступления и число погибших. В момент рождения всё это помещалось в нескольких домах Новочеркасска.

25 декабря — появляется имя. 27 декабря — декларация. 6 января 1918 года — разгон Учредительного собрания.

Двенадцать дней и десять.

И в той же декабрьской декларации Добровольческая армия обещает после победы подчиниться «вновь избранному Учредительному собранию».

Последовательность неудобная для привычной схемы. Когда у армии уже есть название, командующий, подразделения и программа вооружённой борьбы, Учредительное собрание ещё никто не разгонял — оно даже не собралось. Значит, его разгон не мог быть причиной появления этой армии. Оружие уже было в руках. Учредительное собрание для добровольцев — не повод начать войну, а будущий источник легитимности.

Что после этого остаётся от формулы «разогнали Учредительное собрание — и началась Гражданская война», пока просто запомним.

Теперь баланс на последнюю неделю декабря. Штаб, командующий, имя, подразделения, списки личного состава и программа — всё это уже есть. Остаётся вопрос денег.

Бухгалтерию здесь лучше не рисовать: надёжной сводной росписи первых финансов Добровольческой армии источники не оставили. Но среда, из которой приходили деньги, появилась задолго до Октября. Офицерские организации ещё с весны поддерживали предпринимательские круги — «Общество экономического возрождения России», Путилов, Вышнеградский, Рябушинский, Третьяков. С этой кассой мы уже встречались в истории Корниловского выступления.

А есть факт проще и надёжнее. После Октября сотни офицеров едут через полстраны на Дон по поддельным документам. Им оплачивают дорогу, дают деньги и явки. Уже в первые дни существует касса, способная организовать переброску людей за тысячу километров.

К концу декабря это уже не кружок генералов.

Есть люди. Есть командование. Есть подразделения. Есть имя, программа и финансы.

Появились люди и деньги. Остальное они возьмут.

Выводы

Образ Октября оказался грандиознее самого события. В Петрограде власть взяли по частям, почти без боя: мосты, вокзалы и телеграф заняли раньше, чем пал Зимний, «Аврора» выстрелила холостым, а счёт погибших шёл на единицы. Штурм, который запомнила страна, поставили через три года и пересняли через десять. Пропаганда не выдумала смену власти — она выдумала для неё подходящий масштаб.

Настоящий октябрьский бой шёл не там, где его потом показывали. Москва воевала неделю: с баррикадами, артиллерией, боями за Кремль и сотнями погибших. Но историческим рубежом стала петроградская ночь, потому что в Петрограде находилась власть. Память выбрала не место, где больше убивали, а место, где сменился хозяин государства.

После Октября конфликт уже нельзя было собрать обратно в политику. Юнкера подняли оружие в Петрограде, Керенский и Краснов пошли на столицу — но оба выступления остались разрозненными. Викжель попытался усадить социалистов за один стол, однако переговоры закончились не соглашением и не формальным разрывом: стороны просто перестали разговаривать, пока Киев, Оренбург, Дон и Иркутск начинали каждый свою войну.

Старая армия не перешла ни к красным, ни к белым — она распалась между ними. Миллионы солдат ушли домой, вооружённые гарнизоны и рабочие дружины остались новой власти, а значительная часть офицеров потянулась на Дон. Убийство Духонина поставило точку не в существовании полков и складов, а в существовании единой военной иерархии. Одной будущей армии достались винтовки без командиров, другой — командиры почти без солдат.

К концу декабря Гражданская война уже имела армию, программу и кассу. У Добровольческой армии были штаб, командующий, подразделения, деньги и объявленная цель — борьба с большевиками. Не было только массового рядового состава. И всё это появилось раньше разгона Учредительного собрания, которое ещё даже не успело собраться. Значит, январский разгон мог расширить и ожесточить конфликт — но начать его уже не мог.