Судьбы семей комначсостава из приграничных областей, ч. 2
Автор: Ярослав ГеоргиевичВ «Судьбы семей комначсостава из приграничных областей, ч. 1» я обещал подробнее написать про собственно судьбы во второй части блога.
Каюсь, был излишне оптимистичен. Размеров одного блога не хватит, нужно минимум два. Но — надо с чего-то начинать…
Ниже приведена подборка из историй, собранных по всему интернету в самых случайных местах, порой весьма неожиданных. Предупреждаю, не все истории блещут грамотностью, а также отсутствием фактических ошибок (например, в одной истории «Мариямполе» называется «Мариуполем»). Последнее в целом не трогал, что до первого — самый ужас всё же подправлял, но старался по возможности сохранять авторские стиль и орфографию.
Спросите, зачем я откопал всё это? Сказать по правде, именно такие истории, написанные простыми людьми, зачастую по памяти со слов родителей/бабушек, видятся мне куда более ценными, чем литературно и идеологически безупречные тексты, где неизвестно сколько правды, а сколько — редакторской политики. Могу ошибаться, но фактические ошибки относительно названий населённых пунктов и прочих мелочей легко вычислить, а вот главное всё же остаётся. Именно то, смысл чего заключается в словосочетании «судьбы людей». Опять же, знаю, что мемуары источник ненадёжный, и что кто-то может привирать — но уж точно не все, и не во всём. А общий вектор у всех историй пугающе одинаков.
Мама стирает пеленки. И поляк кричит: завтра на вас немец пойдет с войной. Она прибегает к отцу и говорит: отправь меня хотя бы в деревню, мне страшно. Он позвонил в отряд. Не разрешили – будет паника среди личного состава. Она там осталась. Война началась. Ее ранило, колено. Я лежала в кроватке. Женщины, когда уже утихло все, приходили. Коровы разбежались, сараи пораскрывались. И они прибежали все на заставу. Женщины пришли туда и увидели такую картину: Витя, 2 года, с гранатой ходит.
Солдаты все погибли, хоть и не бежали. Некуда было. Что у них было? Лошадь начальника заставы и велосипед – вся техника. А там дрожала земля. Кто-то предал нас и сказал: это офицерские дети. Представляете, собрали всю деревню и нас выстроили (мамы не было): Витю, меня, крестных моих. Хотели расстрелять – не дали. Суждено было жить. Все погибли до единого, представьте. Мы с братом и мамой остались живы.
— ...на пятые сутки войны 13-я застава была обстреляна артиллерийским огнем, ее сровняли с землей. Но прочные подвальные помещения оставались, и застава держалась. Во время обстрела погиб политрук Гласов. В тот момент я сидел у него на руках. Мне было три с половиной года, когда началась война, и я остался глухой. С тех пор не слышу на одно ухо. Когда приехал в Суворовское училище, они меня проверяли. Хотели отказать, но из Москвы пришло распоряжение принять. И меня приняли. Я прослужил столько лет с одним ухом.
Раненых много было — надо было эвакуировать. Отец стал готовить площадку для посадки самолетов, потому что удалось взять пленных, была радиостанция. Но наши не смогли связаться с ее помощью. На девятые сутки отец решил отправить за пределы заставы женщин с детьми и раненых. Мы уходили ночью, а они остались.
На 11-е сутки войны немцы не смогли взять заставу. Они сделали подкоп под подвальное помещение и взорвали ее.— Что вам рассказывала мать, как вы выезжали из заставы? Немцы вас пропустили?
— Когда мы ушли из заставы, нас утром сразу задержали и повезли к немцам в комендатуру. Там начали допрашивать. Потом сказали: «Сейчас поедете на заставу и предложите всем сдаться». Но вышла какая-то задержка, нас посадили в машину. Я думаю, что заставу взорвали, уговаривать уже было некого. Гласова сказала: «Чего мы ждем? Давайте бежать из машины». Мы ушли, а местные жители помогли нам укрыться.
Нас прятала Ульяна Даниловна Баштык. Прятала и от бандеровцев, и от власовцев, и от немцев.
— Можете рассказать подробнее, где и как вы прятались?
— Мы прятались в основном у Баштык, но иногда нам приходилось переходить из одного дома в другой. Мы жили на границе Львовской и Волынской областей. Знаете про Волынскую трагедию? Мы туда ходили на заработки. Эти ноги прошли очень многое. Когда мы уходили с Волыни, в поле нас застала ночь, и мы спрятались в стоге. Ночь была лунная. Я видел, как немцы шли группой с собаками. Родители нам позажимали рты, и мы наблюдали. Уже в зрелом возрасте я подумал, что, наверное, нам помог ветер, который дул в другую сторону. Иначе собаки бы сразу нас нашли. Это были трагические времена.
Нас освободили в 1944 году.
https://news.ru/amp/russia/ne-zavoevat-za-tysyachu-let-kak-pogranzastava-zashishalas-ot-nacistov
22 июня 1941 года на заставе вместе с Федором Ивановичем Свиридовым находилась его беременная жена Свиридова (Полоухина) Клавдия Герасимовна и четверо малолетних детей, старшей дочери Тамаре было 13 лет, младшему - Анатолию - 2 года 6 месяцев, сыну Ричарду 12 лет, сыну Александру - 7 лет. Когда фашистские войска перешли границу, семьи пограничников посадили на грузовые автомобили и отправили в Минск, ничего кроме подушек и документов они не брали, думали, что уезжают ненадолго, что после подхода основных армейских сил к границе немцев вытеснят за пределы СССР и семьи пограничников вернутся назад. Водитель машины, в которой ехала семья моего прадеда поехал в одно из сел, в котором жила его семья, там они узнали, что ехать в Минск уже нельзя и стали пробираться проселочными дорогами за линию фронта. Уезжали они под рокот немецкой авиации, бомбежки, взрывы и обстрелы.
Гуртовой Николай Владимирович родился в марте 1941 года. До войны семья политрука Гуртового Владимира артиллериста-зенитчика проживала в городе Либава (Лиепая). Рядом жили семьи Мажарова Владимира Семеновича и лейтенанта Рахвалова. В составе 56-го стрелкового полка 67-й стрелковой дивизии в первые же часы войны 22 июня 1941 года они вступили в бои с фашистами под Либавой. Жены офицеров-зенитчиков ухаживали за ранеными, набивали пулеметные ленты патронами зенитных установок.
Бои шли уже в городе. Однажды, когда политрук Гуртовой Владимир вырвался домой на минутку, то никого не застал. Отец – политрук Владимир Гуртовой был доставлен в госпиталь еще в разгаре боев за город. Его жена Татьяна с сыном Николаем вместе с Зинаидой Мажаровой и Еленой Рахваловой ушли из города. В экстремальных условиях семьи военнослужащих стали эвакуировать морем. По неведомой причине плыть на корабле женщины отказались. И, как оказалось, не зря. Пароход, плывший под флагом Красного Креста, на котором находилось более 4000 женщин, стариков, детей был полностью расстрелян и потоплен с воздуха. Наступление фашистов продолжалось. Военный гарнизон Либавы вместе с женами и детьми военнослужащих стал отступать в город Ригу.
Шли по пыльным дорогам, лесным тропинкам, через топкие болота. Когда налетали фашистские самолеты, закрывали детей собой. Тельце Коли прижималось к горячему телу матери, и Татьяна слышала трепет крохотного, еще не окрепшего сердечка, чувствовала, как маленькие ручонки цепко держатся за платье. И будто чувствуя беду, Коля умолкал в эти минуты.
Женщины поднимались с земли и, прижимая к груди детей, бежали дальше. Бежали по пыльным проселочным дорогам, бежали по лесным тропкам, перебирались через топкие болота. И снова шли. Шли восемь дней и ночей, без сна и почти без пищи. Они думали только о детях, о том, чтобы спасти их.
Изможденные, со сбитыми в кровь ногами и руками, они наконец добрались до Риги, но там уже была немецкая власть. Женщин с детьми сразу же арестовали и бросили в Центральную Рижскую тюрьму. Матерей допрашивали и избивали день и ночь, возможно, гитлеровцы заподозрили, что они жены офицеров советской армии, или кто-то донес.
В Центральной Рижской тюрьме у Зинаиды Мажаровой родился второй сын. Мать лежала на холодном цементном полу, своим телом и дыханием согревала только что родившегося Володю.
Гестаповцы продолжали допрашивать и избивать женщин. Но это было еще не все.
Вот и настал самый ужасный день в жизни молодых матерей – у них отобрали самое дорогое – детей! До конца войны Мажарова Зинаида Степановна ничего не будет знать о судьбе Славы и Володи, Гуртовая Татьяна Саввишна о Коле, Рахвалова Елена Евгеньевна о Вите.
Сколько слез пролили женщины в лагерях Саласпилса, Равенсбрюка, Бельцика, не зная о судьбе своих детей...
Как впоследствии выяснилось, детей немцы забрали, чтобы вырастить из них истинных арийцев по бесчеловечной программе Лебенсборн (Lebensborn). По всем параметрам они подходили – голубоглазые, светленькие.
Николая забрали из материнских рук, когда ему был полтора года. Маленьких детей поместили в рижский дом малютки, а потом в детский дом.
https://www.pribfront.ru/4987.html
https://www.pribfront.ru/3303.html
Про семью Мажаровых пишут, что бы это ни значило, что: "Семья Мажаровых в числе всего пятисот семей Европы, которые, пройдя все ужасы войны, выжили ВСЕ."
Вся эта история, конечно, силшком невероятная, и это тот случай, когда тексты воспоминаний очень литературны и ровно написаны, ещё и с давлением на эмоции, свойственным для типичных советских книжек про войну. Но именно эту историю привёл всё же здесь нисмотря ни на что, т.к. больно уж оно всё невероятно. Настолько, что такое реально могло бы быть.
В 1940 г. Прибалтика вошла в состав Советского Союза, и моего отца направили служить в Литву. Он был командиром 294-го стрелкового полка 184-й стрелковой дивизии. Мы снимали частную квартиру в самом центре Вильнюса. 22 июня 1941 г., в первые же часы войны на Вильнюс обрушились фашистские бомбы. Немцы высадили парашютный десант. К нам ворвались вооруженные литовские националисты. Из окна выставили флаг приветствия фашистам. Нас тут же арестовали, поместили в какой-то темный подвал. Мы оставались в том, во что были одеты. 25 июня 1941 г. нас перевели в лагерь. В небольших комнатках жили по три-четыре семьи. Спали на холодном полу. Воды не было, кушать было нечего. Женщин уводили на работу. Нас с мамой насильно вывезли из лагеря в Германию. Концлагерь размещался на территории бывшей фабрики. В сентябре 1944 г. нас перевели в лагерь города Нюрнберга. В ноябре 1944 г. нас отправили в лагерь интернированных советских граждан в провинциальный город Тинген. 25 апреля 1945 г. помню как сейчас. Была ясная погода. Стояла мертвая тишина. Наших матерей не погнали на работу. Охрану с лагеря сняли. Французские танкисты бросали нам пакеты, в которых лежали галеты, конфеты. После освобождения нас несколько недель лечили, кормили, потом повезли на восток: на машинах, в товарных вагонах. 6 сентября 1945 г. мы вернулась в Советский Союз.
Кваша Иван Трофимович и Мария Юльевна поженились в 1940 г. и в том же году Иван был направлен к месту службы в Литву на пограничную составу № 1 106 пограничного отряда в г. Таураге. Вскоре к месту его службы приехала и Мария. Там они встретили войну. В конце 1941 года мы получили первое извещение, что Кваша И.Т. пропал без вести. О сестре никаких официальных сведений мы не получили. Из многолетней переписки и некоторых личных встреч удалось установить, что их пограничная застава была обстреляна, а затем и захвачена немцами еще до 4 часов утра 22 июня. Из 30 пограничников в живых осталось 3, в их числе и наш зять – Иван. Все были взяты в плен и находились в лагере для военнопленных в г.Тильзит. Сестру отправили в другой лагерь – для семей военных в г. Таураге, откуда она бежала с подругой Каревой. Хотели перейти линию фронта. Однако когда таких беглецов собрался уже целый отряд, их предали и они были расстреляны под Каунасом.
Начало войны застало нас в Белоруссии. Отец был врачом и перед войной был направлен на работу в Западную Белоруссию, где в звании военврача III ранга командовал пограничным госпиталем. Там, в километре от немецкой границы, и застала нас война. В последние дни только и разговоров было о Казани. Отец давно оформил отпуск, и все шло к тому, что в конце концов он вернется на «гражданку». Более того, на понедельник, 23 июня, были уже куплены билеты. Судьба: не хватило всего одного дня, чтобы жизнь и моя, и моей семьи потекла по совсем иному руслу.
«Вставайте, дети, война», – сказала мама. Отец уже был в форме и затягивал портупею. Он молча поцеловал меня, брата, маму и ушел. Вокруг беспрерывно гремело. Мы с братом выскочили за калитку и услышали нарастающий гул. Низко над нашей улицей летел самолет. Невероятно, но я до сих пор помню лицо немецкого летчика, словно моментальная фотография запечатлелась в памяти: белый шлем, довольная улыбка на горбоносом лице.
Нас схватил хозяин, у которого мы квартировали, и потащил в дом: «Вы же дети радецкого офицера! Нас он не тронет, а вас в миг пристрелит!». Будто летчик со своей высоты мог определить наше гражданство! Оправившись от шока, хозяин начал запрягать телегу и укладывать на нее керосин, хлеб, сало, одеяла, подушки, чтобы отправиться в лес и там переждать начавшуюся заваруху. Никто, как я поняла позже, и в мыслях не держал, что какая-то Германия окажет серьезное сопротивление доблестным войскам великого Советского Союза.
В лес «пережидать войну» мы, слава Богу, не поехали. Я, брат, мама уже сидели на телеге, когда во двор неожиданно вкатилась отцовская «эмка», и мой кумир – шофер дядя Вася закричал: «Военврач приказал немедленно ехать в часть! Скорее! Говорят, немцы уже у околицы!». Мама впопыхах схватила почему-то две подушки и эмалированный чайник, а хозяин успел сунуть нам в руки огромный шматок сала.
Мы мчались по дороге, а на пригорке, сзади нас, уже показались немецкие танки. «Не оглядывайтесь, убьют!» – кричала мама. Где-то высоко над нами летели самолеты, и я видела, как от них отрываются черные точки – бомбы. Кругом ухало и гремело. А вот на территории госпиталя было удивительно тихо. На плацу – полуторка. Нас закинули в кузов, где уже стояли, тесно прижавшись друг к другу, женщины и дети: мест для сидения не было. Это были члены семей офицеров, для семей старшин и сержантов срочной службы (не знаю, как точно назывались тогда эти звания) мест уже не было. Что с ними стало, одному Богу известно. А еще помню, как в кузов закидывали деньги – пачки десяток, обернутых банковской лентой. «Военврач приказал очистить кассу госпиталя и деньги раздать вам», – объяснил солдат.
Проехав через полыхающий от пожаров Минск, мы оказались на огромном, уже колосившимся ржаном поле. А рядом пыхтит паровоз с прицепленными вагонами – теплушками. Мы кое-как разместились прямо на деревянном полу вагона. Поезд проехал всего чуть-чуть, как началась воздушная тревога. Состав останавливается, кто-то командует, чтобы мы спрятались во ржи. Когда налет закончился, мы вернулись в поезд.
После многочисленных бомбежек мы пересекли, наконец, линию фронта, а ненавидимый нами паровоз был заменен другим – «Иосиф Сталин». Мама плакала от счастья. На перроне – дымящиеся котлы с борщом. Это для нас – не то эвакуированных, не то беженцев. На соседних путях стоит состав, битком набитый новобранцами. Они кидают нам в окошко конфеты и какую-то мелочь: «Вспоминайте нас, родные! Едем на фронт».
На той станции скопилось несколько эшелонов с эвакуированными. Ну, а от нашего состава переехали через линию фронта лишь четыре из десяти вагонов. Сначала мы были в середине состава, а на первую, мирную станцию прибыли последними. Остальные, набитые до отказа женщинами и детьми, сгорели от бомб… Отчетливо помню, как всю дорогу нестерпимо хотелось пить, а приходилось сосать ненавистное сало, которое нам сунул в дорогу хозяин квартиры. Но на воду был категорический мамин запрет: ходил слух, что все колодцы вдоль дороги отравлены. Слух подтвердился: в углу теплушки над трупом девочки плакала старушка, которая напоила внучку такой водой. А чайник и две подушки, в панике прихваченные мамой из дома, пригодились – во время обстрелов она накрывала нас с братом подушками, чайником же прикрывала свою голову.
Наш эшелон, обогнув Москву, шел на восток и, на наше счастье, как раз через Казань. Начальник состава запретил покидать вагоны. Но мама каким-то чудом все-таки вырвалась. Выходим с чайником и подушками на привокзальную площадь, а там сидит в тарантасе наш дядя, Насиб Хайруллович Сибгатуллин, мамин родной брат. Оказывается, вот уже десять дней подряд он нанимал извозчика и терпеливо ждал нашего приезда. Его убеждали, что это сумасшествие, что никто не знает, куда нас повезут, и вообще, не дай Бог, конечно, но неизвестно – живы они или нет. А он все ждал. И дождался.
Мы же с братом, услышав мирный гул самолета над Казанью, еще долго в панике бросались под стол…
Последнее очень жизненно. Дед, говорят, даже уже взрослый не выносил звука летящих "кукурузников"...
За несколько месяцев до начала войны отца перевели на полуостров Ханко (Гангут), где со времен Петра I была российская военная база. Туда мы поехали всей семьей, и там нас застала война. 20 июня 1941 года мне исполнилось 5 лет, а 22 июня началась война.
Я помню только тревожную обстановку в день начала войны. Отец ушел на службу, а затем прислал солдата (или бойца, как тогда говорили), который помог нашей семье добраться до порта и посадил нас на теплоход «Иосиф Сталин». Я помню, как нас поднимали на борт матросы, передавая друг другу вдоль высокого и крутого трапа. А он, по моим представлениям, был очень высоким. На этом теплоходе отправили семьи военнослужащих. Отца в этот день мы не видели.
Пока мы переправлялись через Балтийское море, нас несколько раз бомбили самолеты. Мы прибыли в Таллин, откуда на поезде поехали в Ленинград.
Отец остался на Ханко и воевал там до тех пор, пока наши войска не оставили эту базу. Кстати, отправляли их оттуда на том же теплоходе «Иосиф Сталин», но по дороге их бомбили немцы, в результате чего корабль затонул. По рассказу отца, спасаясь, они прыгали с борта на катера, которые сновали вокруг теплохода.
Мы же, после возвращения в Ленинград, уехали в деревню, расположенную по Октябрьской железной дороге, в которой жил двоюродный брат отца со своей семьей и из которой происходила вся отцовская родня. Из этого периода я помню только один эпизод. Мы наблюдали воздушный бой над деревней, и видели, как был сбит немецкий самолет. Он падал, а за ним тянулся черный дым. И вся деревня толпой, и мы, дети, в том числе, бежали к месту, куда упал самолет.
Через какое-то время мы опять вернулись в Ленинград. Произошло это, видимо тогда, когда немецкие войска стали приближаться к деревне. А вся семья дяди (брата отца) осталась там. Немцы заняли деревню, но вся наша родня осталась жива за исключением дяди. Он, как говорили родители, был партизаном и погиб.
В Ленинграде мы жили там же, где и до войны − в Новой деревне, на улице Коломяжской (недалеко от места дуэли Пушкина). Жили мы в двухэтажном деревянном доме, который, до революции принадлежал родителям отца. С нами там жили моя бабушка, младшая сестра отца Валентина, которая только что закончила школу. У отца была еще средняя сестра Клавдия. Она была замужем, ее муж сразу, как только началась война, был мобилизован. Позднее он погиб. Еще один родной брат отца, Иван, тоже был в армии, он воевал на Ленинградском фронте. Когда немцы приблизились к Ленинграду, Иван попал в плен. Немцы отрубили ему руки и ноги. Вскоре ту деревню, где находился Иван, освободили наши, и он был отправлен в госпиталь в Ленинград, где и умер. Перед его смертью Валентина видела его в госпитале, она и рассказывала, что он был просто обрубком.
Как началась блокада, я не помню. Помню только, как бомбили город и как мы спасались: вначале в какой-то яме за домом, взрослые хватали нас, детей, и бежали туда. Позднее появилось бомбоубежище в большом кирпичном доме через дорогу. Когда по радио объявляли воздушную тревогу, мы бежали туда. Мне кажется, что иногда мы жили там по нескольку дней. Удивительно, что во мне сохранился запах бомбоубежища, и если сейчас я оказываюсь в каком-нибудь подвале с таким же запахом, я его сразу узнаю.
Недалеко от того места, где мы жили, находился аэродром, который назывался «Комендантским». Мы видели воздушные бои в небе, наблюдали, как кружатся наши и немецкие самолеты.
Потом начался голод. Я помню лепешки из картофельной шелухи. Потом умерла бабушка.
В том доме, где было бомбоубежище, находилась столовая для летчиков. Мама отправляла нас с сестрой в эту столовую, и мы ходили там между столами и просили у летчиков чего-нибудь из еды. Но потом нас перестали туда пускать.
Через какое-то время наша семья (мама и мы, трое детей) переехали на улицу Войнова на Каменном острове. Это не очень далеко от Новой деревни, но мне кажется, что мы ехали очень долго на грузовой машине, сидели в кузове. Развалины домов, мимо которых мы ехали, помню до сих пор.
Дом, в котором мы поселились (он и сейчас цел) был на берегу Невы. Зимой из проруби на реке брали воду. Мама брала меня с собой за водой. Эту прорубь я тоже помню.
Помню, что зимой приехал отец. Это было после его возвращения с Ханко. Он воевал на Ленинградском фронте, и иногда приезжал и привозил часть своего продуктового пайка. Подкармливая нас, он сам голодал. Поэтому, как рассказывали родители, они решили, что нам надо уехать в эвакуацию.
Переправляли нас из Ленинграда по льду Ладожского озера по «Дороге жизни». Из того, как мы уезжали, я помню только, что мы сидели в кузове полуторки у самой кабины, прижавшись к маме. Помню сам момент посадки, когда из кузова выкидывали лишние вещи. Видимо, не разрешалось занимать много места. В дороге нас не бомбили, поэтому мы переправились благополучно. Деревня на другом берегу озера, где принимали беженцев, называлась Кабона. Там нас кормили рисовой кашей и какао. Причем давали немного, говорили, что после голода нельзя сразу много есть.
Мой отец, старший лейтенант Попов Афанасий Степанович, был начальником штаба 4-ой пограничной комендатуры Мариупольского* пограничного отряда НКВД, дислоцировавшегося в Литве. Там, на самой границе, война и застала нашу семью. 22 июня 1941 года, ровно в четыре часа утра, загромыхали стрельба и взрывы. Отец бегом поспешил на заставу. Мама моя, Александра Александровна, сразу стала нас, троих сыновей, успокаивать, что это идут учения на заставе. В то время учения были обычным делом.
Довольно скоро возле дома остановился автобус, пришедший с заставы, в нем уже сидели семьи других пограничников. Мы быстро загрузились, успев взять с собой чемодан с вещами (спустя годы мама шутила, что у нее было четыре чемодана – три живых и один с одеждой). Помню, как отец успел вскочить на подножку автобуса и попрощаться с нами. Больше мы его никогда не видели.
Отец, конечно, знал о времени начала войны, так как в расположении пограничной комендатуры был задержан перебежчик с польской стороны. Я даже знал, что перебежчик содержался на гауптвахте погранкомендатуры. И до того еще подготовка фашистов к войне не была большим секретом, поэтому всегда держался наготове автобус и грузовая машина, чтобы успеть вывезти с границы семьи военнослужащих.
По дороге от границы, подальше в тыл, наш автобус и машина часто подвергались бомбардировке. Запомнился мне воздушный бой между нашими самолетами и фашистскими. Однажды в машину, а в ней были люди, попала бомба – все в ней погибли. По всей территории приграничья фашисты выбрасывали парашютистов-диверсантов, целый отряд таких парашютистов как-то остановил наш автобус, но не причинил нам вреда и быстро разбежался, - очевидно, в какой-то момент им стало не до нас.
Осенью, должно быть, 41-го мы приехали в поселок Каменку Мезенского района, Архангельской области.
* 107-й Мариямпольский
https://pobeda.pskovlib.ru/publikatsii/270-popov-albert-afanasevich-ot-granitsy-na-sever
С первых же дней дядя ушел на фронт, как и большинство знакомых мужчин, которые тоже были военными. Семьи военных, наши друзья и соседи отправились в эвакуацию, и мы вместе с ними.
Мы, это моя мама, сестра Динара, и я. В тридцати километрах от Белостока наш поезд разбомбили. Сестру ранило осколком бомбы. Дальше ехать было невозможно. Но, не смотря ни на что, мы пошли пешком с нашими солдатами на восток. Через трое суток нашего пути – впереди уже были немцы. Нам пришлось остановиться в деревне Пекари Гродненского района, где нас приютила белорусская семья. Но долго у них мы не могли оставаться, так как у них своя семья была большая, и жили они бедно. Через некоторое время, нас взяла к себе семья Бодич из деревни Колонтан.
Семья Бодич была тоже не маленькой: три брата и сестра с кучей ребятишек, да нас трое, всего 19 человек. Но как-то надо было жить. Нас послали работать к помещику Моспану. Братья Бодич – дядя Саша, дядя Володя и дядя Коля – были связаны с партизанами и часто ночью они приходили к нам по делам и за продуктами.
Немцы боялись партизан. Если им удавалось захватить кого-то из них, то партизан расстреливали или вешали, загоняли в концлагерь или увозили в тюрьму. Но народ не останавливался, боролся с врагами всеми силами. И за это платили собственной кровью и потерей родных. В конце 1942 года партизаны убили помещика Моспана. В ответ фашисты расстреляли много крестьян, в их числе был расстрелян дядя Володя Бодич. Хутор их сожгли, участок и их земли перепахали. Дядя Коля еще до этого подорвался на мине, дядю Сашу закололи вилами, старшего сына Павлика из семьи Бодич отправили в Германию. Нас, маму, сестру и меня забрали и отправили в концлагерь г.Волковыска.
В лагере нас заставили работать на водокачке. Через две недели ночью отправили эшелоном в лагерь г.Белосток. Там нам пришлось жить в тифозном бараке. Мама и сестра заразились и долго болели. Мне повезло, меня эта зараза обошла. В конце 1943 года нас, опять ночью, загнали в поезд и увезли в Восточную Пруссию в г.Кенигсберг. Там, в лагере, мы работали как чернорабочие, по 12 часов на пивоваренном заводе «Брауэн Шимбуш». На заводе работали в основном поляки, не считая двух белорусов, и нас пятерых русских: маму, сестру, меня и двух офицеров (Иван и Василий, фамилии их не помню). Они были из военного оркестра – один с трубой, другой с гитарой. На заводе мы работали до апреля 1945 года.
Когда к городу стали подходить наши, все немецкое население было эвакуировано, нас тоже хотели вывезти, но видимо не хватило сил и времени. К нам на завод согнали всех пленных – французов, итальянцев и других. Наши войска продолжали наступать. Тогда немцы перед одним из зданий завода вырыли противотанковый ров, и всех нас выстроили перед ним. Когда наши подошли к зданию и объявили немцам ультиматум, чтобы те сдавались, в противном случае здание сожгут, немцы не ответили. Один поляк решил выбраться к нашим, чтобы предупредить, что немцы заслонили себя стеной из пленных. Наши это поняли, предложили еще раз сдаться, но немцы опять молчали. Тогда мы пошли первыми, а за нами вышли и сдались немецкие солдаты и офицеры. Это было 8 апреля 1945 года, нас освободили советские войска. Меня не задолго до этого, при наступлении наших, ранило в ногу, а мама сильно заболела. Нам была оказана помощь. Нас лечили, кому это было необходимо, кормили, и организованно, в сопровождении наших солдат, провожали на Родину через всю Пруссию.
https://tatfrontu.ru/print/person/serebryakova-mayya-nikolaevna-0
За год до начала войны моего папу - офицера-связиста, перевели из Азербайджана во Львов. В июне 1941-го ему каким-то чудом удалось отправить свою семью - жену и трех малышей - на грузовике в городок Балахну под Горьким. Сам он остался воевать на фронте. В 1944 году снова вернулся во Львов. Последнее письмо написал 19 июля 1944 года, в день моего рождения, и в этот же день погиб подо Львовом.
Я помню, как в июне 1941-го при виде летевших над нашим грузовиком фашистских самолетов мы выпрыгивали из кузова и скатывались в канаву у дороги. Мама закрывала нас своим телом и твердила: «Уж убьют, так всех вместе!» Не убили...
Старший лейтенант Калинин Александр Иванович родом из г.Коломны, служил в 323-м стрелковом полку. В 1939 году полк был переведен в город Львов. С ним переехала в г.Львов его семья: жена Калинина Наталия Михайловна (родом из Ржева) и сын 10 лет Калинин Виктор Александрович. В апреле 1941 года родилась я. Где-то дня за три до начала войны мой отец ушел в полк по тревоге. Больше семья его не видела. 22 июня 1941 года нашу семью ( вместе с семьями военнослужащих) эвакуировали из города Львова. Мама с сыном и со мной вернулась на родину в г.Ржев. До Ржева добирались три месяца под постоянными бомбежками. Когда наконец прибыли во Ржев, там уже были немцы. Приходилось, как и всем, холодно, голодно. Мы скрывали, что мы семья офицера Красной Армии. Спасибо соседям, которые нас скрывали и помогали выживать.
Белов Александр Иванович, за год до начала войны окончив офицерские курсы, прибыл для продолжения службы в город Белосток (сейчас это Польша). В начале июня 1941 года вся часть была вывезена в летние лагеря. В гарнизоне оставалась небольшая группа солдат и офицеров для охраны территории части, среди них был и прадед. На рассвете 21 июня, когда раздались первые взрывы, он побежал в расположение части. Через два часа прадед вернулся с подводой, приказал жене взять документы, собрать самые необходимые вещи, усадил детей. Последние слова его были такие: "Анюта, прошу тебя, сохрани детей. Быстро уезжайте, началась война!". Больше они никогда не встретятся».
Про то, как семья выбиралась в тыл ничего нету - но из того, что про это кто-то смог написать ясно, что им повезло.
Мой дедушка, Шуваев Степан Сергеевич служил в стрелковых войсках и встретил войну 22 июня 1941 года в 4 утра в крепости Белосток в звании капитана. Из рассказов своей бабушки я узнала, что они всей семьей 21 июня должны были уехать в отпуск, но, случилось так, что в тот день за ними машина не приехала и отъезд был перенесен на следующий день. Около 4х часов утра, бабушка поснулась и вышла на балкон, откуда ей было видно и слышно, как в Польшу отправлялся эшелон с зерном. Бабушка зашла в комнату и через пять минут начался налет немецких бомбардировщиков. Бабушка рассказывала, что это был настоящий ад - она видела, как солдаты, в одном белье, ничего не понимая выбегали во двор и тут же погибали от разрывов снарядов. Кровь, крики, страх, снаряды и рев самолетов, люди, женщины, дети все, как очумелые бежали кто куда... Так, их сын 6 лет, Александр , выскочил и побежал на этаж выше... Больше его никто не видел ни живым ни мертвым... Дедушка, конечно, пошел сражаться, а бабушка, с двумя дочерьми - Женей 4 лет и ещё грудной Оленькой пешком, как могли, отправилась в Белоруссию. Дедушка попал в котел и окружение, но каким то чудом смог попасть в партизанский отряд. Об это м периоде мне совсм ничего не известно, кроме того, что дедушка там пробыл почти три года и заболел турберкулезом из-за условий сырости, холода, отсутствия медицинской помощи. После массового наступления Красной армии по всем фронтам дошел в составе Советских войск до Вены, где и встретил Великую победу. Бабушке удалось вместе с дочерьм дойти до родного Витебска, но, по возвращению домой местные фашистские прихвостни выдали их немцам, как семью офицера Красной армии и они были приговорены к расстрелу. Но случилось настоящее чудо, один немецкий офицер влюбился в неё с первого взгляда и предложил ей выйти за него замуж и тогда он мог спасти её и детей, но бабушка отказала ему... Немецкий офицер все таки спас их от расстрела - отправив бабушку и девочек посадив их в эшелон уходящий в Германию с рабами и пленными. Так они попали в концлагерь, где младшая дочь умерла от тифа, а бабушка с Женей переболели, но выжили. Бабушка очень хорошо шила и её взяли в австрийскую семью помошницей. Так случилось, что именно там, в Вене, после Великой Победы, дедушка нашёл бабушку с дочкой соединились и они вернулись домой, в Витебск...
https://www.moypolk.ru/soldier/shuvaev-stepan-sergeevich
Написанно, увы, косноязычно и с кое-какими явными ошибками, однако главное вычленить можно. Из трёх детей погибли двое...
…Когда немцы начали обстрел и бомбежку Кретинги, политрук Уютов получил тяжелое ранение. Но его удалось эвакуировать сначала в Палангу, а затем в Ригу, Москву. Но маме нашей героини, Наталье Федоровне, не повезло. Выбежав из дома в ситцевом халатике, с узелком, в котором были вещи для будущего ребенка, она направилась к лесу, пытаясь скрыться. Но ее перехватили немецкие мотоциклисты и привезли в Офф-лагер в окрестностях Кретинги.
— По маминым словам, ежедневно в лагере проходили расстрелы пленных командиров и пограничников. К счастью, ей удалось скрыть, что она жена политработника. К тому же хозяин дома, где прежде жили родители, рискуя жизнью, заявил полицаям, что та женщина уже казнена. Это нас и спасло...
— В Паланге в усадьбе графов Тышкевичей немцы развернули госпиталь для летчиков люфтваффе. Им и вливали нашу кровь, которую брали из сосудов на голове. Из-за этого моя голова превратилась в сплошной гнойник. Тех детей, кто уже не мог давать кровь (ведь еду давали только взрослым), немецкие медики выбрасывали умирать в ров...
По словам Людмилы Голодяевской, до конца осени 41-го и 42-го взрослые узники использовались оккупантами на тяжелых работах. Только на зиму, чтобы не кормить пленных, их продавали местным крестьянам по пять марок за человека. В первую военную зиму ее мама вначале досталась зажиточному хуторянину, но здесь Уютовы пробыли недолго. Не выдержав его домогательств, Наталья Федоровна сбежала на другой хутор, хозяин которого, Игнас Каунайтис, выкупил их на три месяца.
— Игнас сказал маме: «Будешь моей старшей дочерью, а Люсите — моей первой внучкой». Несмотря на то что у них и так было семеро детей и еврейский мальчик, мать которого находилась в кретингской тюрьме, мы стали для них как родные. Первая кружка молока после дойки коровы всегда была моей. Это были исключительно добрые люди. Сами живя впроголодь, они, рискуя жизнью, помогали нам. Я безмерно благодарна им за все, что они для нас сделали. Низкий им поклон.
В этой семье Наталья Уют-ва с дочкой прожили две военные зимы. Но в марте 43-го, как ни старался Игнас, полицаи их забрали — из Димитраваса началась отправка узников в другие концлагеря. Мужчина смог лишь дать в дорогу узелок с сухарями и салом...— Нас набили в вагоны так, что мы могли только стоять. Даже присесть не было возможности. За две недели пути ничем не кормили. Добавьте сюда еще и духоту. Мы с мамой оказались ближе к борту, и нас выручили щели, через которые мы ловили ртом воздух. Когда прибыли в Майданек, половина из тех, кто ехал в нашем вагоне, умерли.
В том лагере Людмила с мамой пробыли недолго. Кто-то донес, что Наталья Федоровна — супруга политрука, и ее с другими женами политработников направили в Бзежинку (филиал Освенцима).— Маме, как и другим женщинам из Димитраваса, вытравили кислотой на руке «SU», а потом пятизначный номер. Так как мы уже считались «политическими», нас сразу же изолировали от других заключенных. Наш барак (блок) был отгорожен от остальных и усиленно охранялся.
Осенью 43-го всех его обитателей отправили в лагерь Макин-дорф, недалеко от Одера.— В этом лагере было несколько изолированных зон: политзаключенные — мужчины, женщины, а также военнопленные из разных стран, включая наших. У всех нас была одна национальность — «узник». В числе надзирательниц, кроме немок, были и польки. Последних мы боялись больше всего: они выслуживались перед немцами. Так, в конце 44-го женщины нашли за лагерем нашего раненого бортрадиста и пронесли в свою зону, чтобы вылечить, а потом перевести к пленным, где был шанс выжить. Однако одна из полек увидела и донесла. После пыток он был казнен. На аппельплаце соорудили помост, на котором его на глазах у всех четвертовали. По приказу коменданта нас, детей, поставили в первые шеренги. Как потом рассказывала мама, у меня в тот момент волосенки на голове стояли дыбом.
Если в Димитравасе у них забирали кровь, то в Макиндорфе Людмилу и сверстников ожидал другой кошмар: нацисты испытывали на них свои препараты.
— Их нам давали в конфетах. В первый раз мне стало плохо, но женщины убедили маму не отдавать меня в ревир (лазарет): назад бы я не вернулась. Потом мне посоветовали: таблетку не грызть, а спрятать за щеку, а затем незаметно сплюнуть в рукав робы. Если говорить о нашем питании, то на детей до семи лет паек не выдавали. От семи до двенадцати — давали 75 граммов эрзац-хлеба (40% отжимок сахарной свеклы, 30% отрубей, 10% целлюлозной муки и 20% древесных опилок). Еду для нас подбрасывали политзаключенные и иностранные военнопленные. Был один охранник по имени Курт. Когда он водил наших мам на работы вне лагеря, то разрешал им собирать траву. По возвращении, в воротах, этот немец начинал усиленно подгонять их прикладом винтовки: охрана при входе успевала пересчитать узниц, но не успевала обыскивать.
Дети 7-12 лет использовались на уборке блоков и других помещений. Старшие же трудились наравне со взрослыми...— До 14 лет я просыпалась от своего крика. Долго боялась смотреть людям в глаза, кричать, плакать, смеяться — в лагерях за это можно было заплатить жизнью. Воспитательниц и учительниц я долго воспринимала как надзирательниц.
Вернувшихся из плена, их ждала неприятная новость — после освобождения Литвы Михаил Уютов получил извещение, что жена с неродившимся ребенком расстреляна. И он женился. Когда узнал, что они живы, весь поседел.
Война долго не отпускала Людмилу. В 57-м она пошла получать паспорт.
— Я предъявила единственную «метрику» — справку из Димитраваса с фашистской печатью. Милиционер, увидев ее, обомлел. Помогли мне документ об освобождении и показания маминой подруги...— Подала документы в Московский университет на факультет журналистики. Поступила. Однако мне сказали, что учиться я не могу, так как была в плену вместе с мамой (в возрасте до 4-х лет!). Предупредили, чтобы я об отказе никому не рассказывала.
— Вы даже маме не рассказали, что произошло?
— Маме особенно говорить нельзя было. Ей очень хотелось, чтобы я получила высшее образование. Тут уж я не смогла больше врать и сказала правду. Мама много плакала и винила себя. В чем? Все искала возможные варианты спасения от немцев, винила себя за то, что упустила какие-то, явно несуществующие возможности уйти от оккупантов. Так и умерла, виня себя, хотя никаких возможностей спасения у нее не было.