Сэр, леди, Карелия и средневековая поэзия
Автор: Ирина ЯхинаНужен добрый человеческий совет по совместимости несовместного.
В моей книге, в которой я сейчас немного увязла на середине, классическое рыцарство и европейский XV век сочетаются с карельским языком, карельскими мотивами в природе и еде, и сдобрено это всё средневековой поэзией — от вагантов до ирландских саг.
Причём я утешаю себя тем, что образованные аристократы вполне могут даже на Севере перенимать бургундскую моду, французскую поэзию и прочие прелести этого... compotes — такого вот овощно-фруктового компота. Я смешала всё, что нравится мне самой, под соусом фэнтези.
Однако ИИ, которые проверяли текст (и не только они), сказали мне: «Рецепт у вас неверный, барышня. Если уж у вас северный колорит, феи говорят на карельском, а практически все имена и топонимы — на карельский манер, то какие здесь могут быть сиры, сэры, леди, миледи и, собственно, сами феи?»
«Ну, — говорю я ему, — и в норвежских краях были когда-то бароны и графы. Представим, что это вообще условный средневековый Выборг». Вредный ИИ мне отвечает, что тогда должны быть херры, свены и кнехты, а не «лорды», даже если они и бароны. Феи — ещё ладно, так и быть, пусть аристократы зовут героиню феей, а местные — лесной девой и халтиа метсян (haltia metsän). Но лорды ни в какие ворота не лезут.
Вот, собственно, и вопрос: как бы вы отнеслись к такому сочетанию? Действительно ли это режет слух и восприятие? Стоит переделывать? Даже не заглядывая в книгу.
Сегодня 16 августа и у меня день рождения, и в тему вопрос флешмоба Авторский Август от Катерины Кравцовой
Рассказываете ли вы окружающим о том, что пишете? Читаете им отрывки «с пылу, с жару»? Показываете визуалы героев с просьбой оценить, похожи ли они на описанных в книге? Или вы творите в полном молчании, и просто предъявляете читателям свою историю, частями или целиком?
Нет. У меня нет человека, никого в моём окружении, с кем я могла бы поделиться или спросить совета. Это для меня тайное хобби. Поэтому у меня есть только ИИ и вы.
А раз уж сегодня ещё и воскресенье, то пусть здесь будет и воскресный отрывок — как полагается, последнее из написанного:
— Люди так охотно пишут о любви, — отозвалась Айно, — а сами гораздо охотнее предаются гордыне и страстям, и ведут себя грубо и жестоко!
Микко закрыл книгу и удивленно оглядел Айно при словах такой отповеди.
— Госпожа моя Анникки! Уж не подменили ли вас в монастыре? И не прислали нам сюда старуху, умудренную тяготами жизни и годами? Еще я не встречал девиц, которым не сладостны были бы строки о любви!
— Уж вижу и я, Микко, что ты читал их не раз. И сколько же прелестных ушек пленялись строками: «Ей отдал сердце он свое и жить не может без нее»?
Микко зарделся на миг. Айно скользнула взглядом по стройной фигуре юноши и улыбнулась уголком губ, уверившись:
— На женщин все упорней он пылкий взор стремил. Его вниманье льстило им…
Микко по-мальчишески улыбнулся и развел руками:
— Затем, что был с рожденья бесстрашен и силен, — продекламировал он весело, понимая, что это строки из уст Микко Тростинки прозвучат с иронией. — Раз вам по настроению больше сказания о великих героях, так и быть. Я готов побыть вашим певцом древности, если это заставит вас улыбнуться.
Гордо вскинув голову, он подбоченился, уперев руку с книгой в бок, а другую вытянул вперед:
— Большой турнир устроил король перед дворцом.
Дрожмя дрожали стены от грохота копыт ‒
Всегда потеха ратная отважных веселит.
Сшибались молодые и старые бойцы.
Обламывались копий каленые концы,
Со свистом отлетая с ристалища к дворцу.
Усердно бились витязи, как удальцам к лицу.
Кто-то из слуг-егерей в это время обгонял вереницу и заулыбался, слушая поэму в исполнении оруженосца. Айно покачала головой:
— Ах, о чем еще с таким жаром говорить мужчине?
— Право же, госпожа моя! Как мне вам угодить тогда? Наставлениям в премудрости я не обучен. Уж это вы тогда поведайте мне о бренности бытия.
Микко нагнал в голос старческой дрожи и сгорбился в седле.
— Увы, промчались годы, сгорели все дотла!
Иль жизнь мне только снилась? Иль впрямь она была?
— Ах, Микко, перестань, — попыталась остановить Айно. Однако юноша все тем же дребезжащим голосом продолжал:
— Вдруг стало незнакомым все то, что в долгом сне,
Как собственные руки, знакомо было мне.
Народ, страна, где жил я, где рос я бестревожно,
Теперь чужие сердцу, как чуждо все, что ложно.
— Довольно! — теперь уже сердито прервала Айно. Даже эти строки отозвались в ней глухой тревогой, колкой и противной, словно злое пророчество. — Тебе самому впору писать книги.
— Я недостаточно для этого усидчив, — тут же отозвался Микко. — И честное слово, не верится мне, что и вы так усердны были в постижении премудростей за стенами обители, что преуспели в послушании и рукоделии более, чем я в писарском труде!
Айно строго посмотрела на него и спросила:
— А ты считаешь, что эти науки слишком сложны для меня?
— Рукоделие, пожалуй, нет. Все же девицам пристало шить рубахи добрым мужам и услаждать их взор искусной вышивкой. В этом, быть может, сестры преуспели, обучая вас.
— Достаточно, чтобы никто не усомнился в моих добродетелях, — холодно отозвалась Айно и все же смягчила тон, добавив: — Хотя пленять мужчин любыми из искусств в их список не входило. Красота создана, чтобы восхвалять Создателя, а не потакать тщеславию.
— Помилуйте, госпожа Анникки! Да чем же щеголять пред вами молодым людям при дворе, если вы отнимаете у них право на тщеславие? Это равно фазана ощипать да заставить петь.
— Я предпочту послушать соловья.
Она отвернулась к лесу. Верхушки сосен, казалось, плыли на фоне бегущих пухлых облаков.