Пришла

В ванной темень. Свет выключили. Знал, что она там. Знал, что это неправильно. Запрещено. А все запретное так сладко. Она точно сладкая. Потому сделал вид, что не знаю, и вошел как в пустую. Влетел. И тут же смутился — даже не знаю, сыграл это смущение или по-настоящему оно овладело мной. Она пискнула, не от меня. Отключился бойлер, выбрав всю горячую, обдав ее холодной. Вот тут пискнула. Уже потом перевела глаза на застывшего меня.

Ну что мог скрыть ее купальник? Уже, считай, видел ее обнаженную. Идущей в прозрачном парео, в примерочной, на море. Но сейчас иначе. Она застыла и, кажется, на мгновение забыла, как ее уже загоревшую кожу «обжигает» ледяной душ. И я застыл, наслаждаясь открытостью и красотой. В ванной полутьма, лишь фонарь, купленный специально для отключений, освещает два на два. И все же разглядел ее. Всю ее. А сделал вид, что ничего не видел. Неловко отвернулся, словно засмущался. Получилось так глупо. Даже нелепо. Но оба знали — увидел.

— Подай полотенце.

На крючке фиолетовое, махровое. Протянул. И вдруг… показалось, она поскользнулась. Я вот постоянно подскальзываюсь в этом чертовом душе. И мне почудилось, что она скользнула ногой и готовится упасть. Вот здесь и схватил ее, «как родную дочь».

Лишь полотенце, лишь оно между нами. Фиолетовое и махровое, оно защитило меня от ее горячей кожи, покрытой ледяными капельками воды.

— Что делаешь? — весело спросила она. Последняя попытка перевести все в шутку. Тоже неловкая.

— Вытираю.

Сказал и сделал. Я собирал застывшие капли ниже пупка, она — выше. Легко и по-деловому она вытерла грудь, даже не осознавая, как маняще для меня легкость ее движений. Тем временем сделал животик сухим. Она прошлась по ключицам и шее, а я справился с попой. Она подошла к волосам. Глянула на крючок: мне глядеть не надо, и так знаю — там висело лишь это — фиолетовое, махровое. Хорошее полотенце, но как и она, какое-то маленькое.

Потому его не хватило на верх и низ. Но голову надо сушить, иначе можно заболеть, верно? А болеть паскудно. Она уверенно дернула полотенце вверх, и оставшийся в моих пальцах краешек ускользнул из них.

Больше не было фиолетового и махрового, и пальцы… палец остался наедине с вытираемой писечкой. Скользнул в ее тепло, не проникая, лишь слегка раздвигая губки. Почти уверен, что тут же вслух ляпнул очередную хуйню. А она всетак же беззаботно вытирала голову. Так буднично, будто мои пальцы, ласкающие ее пизду — это само собой.

Я не разозлился, не вспылил — не тот момент. Просто отреагировал быстро. Резко, схватив под попу, закинул на руки и сразу сделал несколько шагов к спальне. Ее реакции и лица не увидел, лишь руки, что легли мне на плечи. Впрочем, и ей, и мне понятно, что будет: положу ее на кровать так аккуратно, будто она фарфоровая. Буду наслождаться вкусом ее губ,  Да решено, все будет так. А потом буду ее любить. 

И тут…

Зазвенел будильник. Сука, будильник!

Мне так редко снятся подобные сны, а какой-то чепух забыл в выходной выключить будильник. Я хотел было уже ругаться, но Тоша меня опередил:

— Саня, блять, выключи свою шарманку.

Выключил. И, отвернувшись, нежно обняв подушку — будто это она фарфоровая и нежная, — закрыл глаза в надежде увидеть продолжение. Еще реже, чем мне снятся подобные сны, я могу их доснить. Это был тот случай. Счастливый день.

Просто сон, не реальность, не память, не что-то еще, а настроение обозначилось хорошее от заката до рассвета. Как это работает? Я точно не знаю.

Что же, меня зовут Алекс, и кто бы ты ни была, я хочу сказать тебе спасибо, что этой ночью ты пришла любить меня.