Актуальный Брехт

Увидел в телеграм-ленте ссылку на  брехтовское стихотворение «Вопросы читающего рабочего»: 

«Кто воздвиг семивратные Фивы?

В книгах стоят имена, королей.

Но разве короли обтесывали камни и сдвигали скалы?

А многократно разрушенный Вавилон?

Кто отстраивал его каждый раз вновь? В каких лачугах

Жили строители солнечной Лимы?

Куда ушли каменщики в тот вечер,

Когда они закончили кладку Китайской стены?

Великий Рим украшен множеством триумфальных арок.

Кто воздвиг их? Над кем

Торжествовали цезари?

Все ли жители прославленной Византии

Жили во дворцах? Ведь даже в сказочной Атлантиде

В ту ночь, когда ее поглотили волны,

Утопающие господа призывали своих рабов.

Юный Александр завоевал Индию.

Совсем один?

Цезарь разбил галлов.

Но имел ли он при себе хотя бы повара?

Филипп Испанский рыдал, когда погиб его флот,

Неужели никому больше не пришлось проливать слезы?

Фридрих Второй одержал победу в Семилетней войне.

Кто разделил с ним эту победу?

Что ни страница, то победа.

Кто готовил яства для победных пиршеств?

Через каждые десять лет великий человек.

Кто оплачивал издержки?

Как много книг! Как много вопросов».

Если подумать, это идеальный комментарий к удивительному постсоветскому феномену, когда потомки крепостных массово рядятся в князбя а потомки красноармейцев чтут не своих дедов а чужих.

Брех ведь тут не просто напоминает, что великие люди пользовались чужим трудом. Оно вскрывает грамматику господской истории.

«Александр завоевал Индию», «Цезарь разбил галлов», «Фридрих победил в войне» - единичное имя присваивает себе действие сотен тысяч людей. Правитель становится подлежащим, народ - исчезнувшим обстоятельством образа действия. А затем читатель незаметно отождествляет себя именно с грамматическим подлежащим: не с солдатом Александра, не с поваром Цезаря, не с каменщиком Великой стены, а с Александром и Цезарем.

Постсоветская правая фантазия доводит этот механизм до гротеска. Потомок крепостного читает имя царя, после чего решает, что царь и есть его исторический предок. Праправнучка крепостной переодевается во фрейлину на балу куда ее прапрабабушку пустили бы разве что полы помыть после этого самого бала. Внук красноармейца ставит свечу перед портретом белого генерала. Потомок человека, оплатившего победный пир трудом, налогами и кровью, мысленно усаживает себя во главе стола.

И потому особенно важен финальный вопрос Брехта:

Кто оплачивал издержки?

Он переводит разговор с отвлечённого «величия государства» на социальную бухгалтерию. Кто строил, кто воевал, кто платил налоги, у кого отбирали хлеб, кто погибал от эпидемий в военном лагере, кто после победы вернулся калекой, а кто получил арку, титул и место в учебнике.

Господская история хороша еще и тем что ее удобно упаковать. У правителей, генералов и идеологов портреты есть. У миллионов рядовых участников истории чаще всего нет даже имён в доступном архиве. Поэтому господская история очень удобна для изготовления пантеона: она уже снабдила избранных лицами, биографиями и красивыми мундирами. Каменщики растворились в стене, а имя императора выбито на памятной доске.

Советская историческая культура теоретически должна была отвечать на вопросы Брехта: Фивы построили рабы и ремесленники, войну выиграли солдаты и рабочие, индустриализацию осуществили миллионы конкретных людей. На практике она, конечно, довольно быстро снова начала собирать историю вокруг вождей, маршалов и решений сьездов. Но принципиальное отличие всё же сохранялось: рядовой человек мог узнать в советском рассказе собственную семейную биографию. «Наши деды победили» — это не чистая метафора. В большинстве семей действительно были фронтовики, труженики тыла, эвакуированные, погибшие и вернувшиеся.

И нынешняя власть прекрасно понимает ценность этого местоимения «наши» и потому при всем булкохрустном зуде не может совсем удалить народ из советской истории, потому что тогда исчезнет главный источник легитимности. Поэтому существуют «Бессмертный полк», культ поколения победителей, рассказы о заводах, космосе, восстановлении страны. Человеку говорят не только «Сталин победил», но и «твой дед победил вместе со всей страной».

Белая же мифология предлагает ответить Брехту совершенно иначе: Фивы построили цари. И мы — потомки царей.

Хотя почти все они — потомки тех, кто обтёсывал камни, готовил победные пиры и оплачивал издержки. В этом и состоит историческое самозванство: человек не просто забывает своего безымянного предка, но присваивает себе имя того, в чью пользу предок трудился. А если реальные прадеды однажды восстали и прогнали хозяев победного пира, правнук объявляет их «тёмной массой» и ставит свечу перед портретом изгнанного господина.

Это уже не просто ложная память но и перевёрнутая причинность самой памяти.

В обществе с непрерывной классовой традицией человек может быть правым потому, что его семья поколениями принадлежала к собственникам, офицерству, духовенству, старой бюрократии: у неё сохранились имущество, семейные предания, школы, клубы, церковь, политические связи. Конечно, и там правая партия никогда не состоит исключительно из потомственных баронов. Но существует социальное ядро, которое действительно передаёт свою картину мира из поколения в поколение.

В СССР эта цепочка была радикально оборвана. Дворянство и старая буржуазия частью уничтожены, частью эмигрировали, частью растворились. Подавляющее большинство нынешних российских правых происходит из советских рабочих, крестьян, служащих и той же номенклатуры. Их реальные деды служили в Красной армии, работали на советских заводах, вступали в колхозы, получали квартиры от предприятий, состояли в партии — добровольно или по карьерным соображениям. Даже если семья пострадала от коллективизации или репрессий, это ещё не превращает её в семью белых офицеров и помещиков.

Поэтому у потомственного белоэмигранта логика выглядит так: я храню память о Белом движении, потому что мой дед был белым.

А у постсоветского монархиста наоборот: я объявил себя белым, поэтому найду себе подходящего символического деда.

То есть он не наследует убеждения реального предка, а подбирает предка под уже выбранные убеждения. Историческая память здесь не предшествует идентичности, а производится ботом по идеологическому фильтру. Если бы речь шла о настоящей унаследованной памяти, никакого выбора не было бы: дед достаётся человеку вместе со всеми его неудобными убеждениями, поступками и противоречиями. Нельзя заказать более подходящего по каталогу.

И вот эта готовность чтить чужого деда и оплевывать своего - самое пожалуй паршивое. Причём «чужой дед» - ещё мягко сказано. Нередко чтится человек, который был политическим и, возможно, буквальным военным противником реального прадеда. Настоящий прадед мог воевать в Красной армии, а правнук теперь зажигает свечу перед портретом офицера, стрелявшего в его полк. Семейная память приносится в жертву выбранной политической генеалогии.

Я бы назвал это не просто ложной памятью, а политическим самозванством. Человек не помнит своих предков — он отрекается от них и назначает себе других. При этом выдаёт сознательно сконструированный пантеон за «возвращение исторической памяти народа».

И предельная комичность ситуации в том, что внук красноармейца искренне считает себя законным наследником белого офицера, тогда как собственного деда рассматривает в лучшем случае как обманутую большевиками массовку. Реальному предку оставляют право быть несознательной жертвой эпохи; чужому - право быть героем. Это уже не восстановление памяти, а посмертная смена семьи.