Почему белогвардейцы не оставили песен которые бы пошли в народ?

Интересное дело: в гражданскую красные породили огромный массив песенного фольклора, а белые буквально ничего кроме чисто строевых маршей алексеевского или марковского полков да передранной у большевиков песни "По долинам и по взгорьям" ставшую маршем дроздовцев.

Дальнейшая советская культурная политика впоследствии сильно увеличила эту изначальную асимметрию. У красных возникла именно песенная мифология Гражданской войны, а у белых - главным образом полковая субкультура.

В итоге довольно забавно получается: белые песни почти всегда отвечают на ильфо-петровский вопрос «В каком полку служили?», а красные — «Кто мы и куда идём?».

Просто сравните:

«Пусть свищут пули, льётся кровь» — алексеевцы;

«Смело вперёд за Отчизну святую» — марковцы;

«Пусть вокруг одно глумленье» — корниловцы;

«Из Румынии походом» — дроздовцы;

песни Первого Кубанского похода, отдельных казачьих частей, сибирских армий.

Это корпоративная память сравнительно узкого военного братства: название части, цвет погон, погибший командир, пройденный маршрут. Даже когда текст говорит о спасении России, действующим лицом остаётся полк.

У красных действующий субъект гораздо шире: Красная армия, рабочие, крестьяне, матросы, партизаны, конница, революция. Песня легко отрывается от конкретного подразделения и присваивается любым отрядом:

Мы — красная кавалерия…

Красная Армия всех сильней…

Партизанские отряды занимали города.

Белое движение так и не смогло назвать этого общего «мы». Кто именно воюет с большевиками: монархисты, республиканцы, кадеты, казаки-автономисты, сибирские областники, офицеры за «единую и неделимую», крестьяне против продразвёрстки? У них имелся общий враг, но не было общего образа будущего. Сочинить можно марш Корниловского полка, но невозможно сочинить убедительную общебелую песню, не ответив на вопрос: что наступит после победы?

Формула «за Россию» для этого слишком абстрактна. Красные же могли дать предельно простую картину: земля крестьянам, фабрики рабочим, власть Советам, впереди новый мир. Песня вообще требует сильного настоящего времени и ясного будущего. Белая культура была обращена либо назад — к погибающей России, — либо в неопределённое «после победы разберёмся», то самое пресловутое непредрещенчество.

Кроме того, белые не создавали новую массовую культуру, потому что субъективно не считали себя новым обществом. Красные же сознательно производили новую символическую вселенную — с новыми героями, словами, праздниками, знамёнами и песнями. Для них песня была одновременно газетой, политзанятием и способом превратить случайно мобилизованных людей в коллективного субъекта.

Наконец, есть эффект последующей селекции. Значительная часть того, что мы сейчас принимаем за песни самой Гражданской, была создана уже в 1930-е годы: «Каховка», «Тачанка», «Песня о Щорсе», «Партизан Железняк», «Орлёнок». Это не фронтовой фольклор 1919 года, а художественная реконструкция Гражданской для поколения, которое должно было её помнить в правильно обработанном виде.

Красная песенная традиция имела сорок лет государственной доработки: радио, кино, грампластинки, школьные хоры, армейская самодеятельность. Белая после 1920 года оказалась разбросана по эмигрантским землячествам и постепенно перешла из марша в романс, то есть из коллективного «мы идём» в индивидуальное «Россия, которую мы потеряли». А позднейшая мода ещё и наполнила её подделками: всякие «Поручики Голицыны» воспринимаются как голоса белых офицеров, хотя это гораздо более поздняя советская стилизация.

Поэтому в сухом остатке: у белых была армейская песня, но почти не возникло песни политического народа. У красных возникла сначала песня движения, а после победы государство достроило из неё огромный эпос. И это музыкально выражает главный итог Гражданской: белые сумели создать несколько полков, но так и не сумели создать столь же убедительное коллективное «мы».

Особенно выдаёт белую идейную импотенцию строчка из дроздовского марша:

Верил он: настанет время

И опомнится народ —

Сбросит варварское бремя

И за нами в бой пойдёт.

Здесь уже содержится вся политическая катастрофа Белого движения. Народ не является субъектом борьбы. Он пока заблуждается и должен когда-нибудь «опомниться», признать правоту готового офицерского авангарда и пойти за ним. «Мы» — это полк; народ — внешняя, подозрительная и пока ненадёжная масса.

У красных конструкция противоположная: народ уже действует. «Мы — красная кавалерия», «партизанские отряды занимали города», «мы раздуваем пожар мировой». Рабочий, крестьянин, матрос или красноармеец может немедленно вписать себя в песню. Неважно даже, насколько реальная политика большевиков соответствовала обещаниям. Для массовой мобилизации важна не правдивость программы, а наличие понятного языка, на котором человек способен объяснить самому себе, ради чего он терпит, убивает и умирает.

Причём красная программа была музыкально удобна: земля, мир, власть, фабрика, свобода, новый мир. Это короткие и вещественные понятия. Белое «восстановим законность, а форму правления и аграрный вопрос разрешит будущая законно избранная власть» невозможно не только превратить в лозунг — это невозможно спеть.

И потому белая песня вынужденно спускается с уровня всего движения на единственный уровень, где действительно существовала положительная идентичность: полк. Там всё было ясно — вот наши цвета, наш командир, наши погибшие, наш поход, наша честь. Корниловец точно знал, что значит быть корниловцем. Но ни корниловец, ни колчаковец, ни донской казак не могли столь же определённо сказать, что значит быть членом будущего общества.

А вот с переделанной «Варшавянкой» получается ещё интереснее. Формально это действительно марш белого Ижевского полка на мелодию главного революционного гимна:

Порваны цепи кровавого гнёта,

Гневно врага уничтожил народ,

И закипела лихая работа:

Ожил рабочий, ожил завод.

Но ижевцы первоначально не были белыми в позднейшем колчаковском смысле. Это восставшие против большевиков рабочие оружейных заводов, политически связанные с эсерами, КОМУЧем и лозунгом восстановления власти Учредительного собрания. Они выступали не против революции, а против большевистской монополии на неё. Поэтому «Варшавянку» им даже не требовалось красть у большевиков: большевики не обладали исключительными правами на общесоциалистическую революционную традицию. Ижевский рабочий в моменте вполне мог считать «знамя борьбы за рабочее дело» своим, одновременно стреляя в красноармейца.

Настоящий парадокс возник позднее, когда ижевцев встроили в армию Колчака. Тогда внутри откровенно правого и реакционного  военного режима оказался рабочий полк, ходивший в атаки под революционную мелодию. И его собственная песня продолжала говорить не о царе, православии и офицерской чести, а о народе, рабочем, заводе, труде и «светлых далях».

То есть единственная «народная» и программная песня белого лагеря принадлежала как раз той его части, которая не была идейно белой. Положительное содержание в неё внесли не Колчак и не офицерство, а антибольшевистские социалисты:

Кто не слыхал, как с врагами сражался

Ижевский полк под кровавой Уфой?

Как с гармонистом в атаку бросался

Ижевец — русский рабочий простой!

И это прекрасно подтверждает то с чего мы начали. Когда белому движению понадобился образ народа, идущего в будущее, оно либо брало готовую революционную песню, либо получало её вместе с антибольшевистскими левыми. Собственный язык белых начинался там, где появлялись полк, генерал и погибшая Россия. А рабочий, народ и будущее приходили к ним из чужой политической традиции.