Ловушка относительного выигрыша

В дискуссиях о затяжных конфликтах часто всплывает одна и та же тема:

Главное — причинить противнику больше урона, чем он нам. Если мы потеряем много, а он еще больше — мы победили.

В теории игр с нулевой суммой это звучит гладко. Но в реальности эта логика ломается о два фундаментальных фактора: наличие других игроков и субъектность государства.

Представим что страна А потеряла 40% экономики, инфраструктуры и демографии, а страна Б 50%. На бумаге страна А выиграла.

Но реальный мир не состоит из двух участников.

Получив относительный выигрыш, победитель с ужасом обнаруживает: за пределами поля боя есть другие игроки, которые не сжигали свои ресурсы. Они развивали технологии, сохранили человеческий капитал и укрепили финансовую систему.

В итоге победитель с его 40% разрушений обнаруживает себя не триумфатором, а обессиленным, экономически зависимым субъектом перед лицом всего остального мира.

Потому что разрушение собственного фундамента — тадаммм! — не компенсируется процентами потерь оппонента!

Второй опасный момент — сдвиг целеполагания. Когда стратегия государства перестраивается с «Мы — самостоятельная страна Y» в «Главное — нанести ущерб стране Х», страна добровольно отдает свою субъектность.

Если ваш бюджет, социальные институты и будущее определяются лишь тем, как сделать хуже одному конкретному оппоненту, вашим будущим начинает управлять он, одним фактом своего существования.

Потому что субъектность — это не способность воевать вечно из страха перед будущим, а способность строить будущее, лучшее, чем у того самого оппонента.

Но почему элиты и общество часто пропускают момент, когда нужно задействовать «стоп-кран»? Ведь всегда наступает момент, когда стоит задаться вопросом:

«Улучшает ли цена конфликта наше стратегическое положение настолько, чтобы оправдывать дальнейшее расходование фундамента?»

Здесь срабатывает иллюзия непрерывности: «Раз система выдержала 20, 30 или 50 месяцев — значит, она выдержит сколько угодно». Но никакие денежные вливания и клепание железа на износе мощностей не обманут законы физики и политэкономии. Военный бюджет вырезается из науки, инфраструктуры, здравоохранения и демографии. Длительная мобилизация ресурсов способна создать накопленный дисбаланс, который долго выглядит управляемым, а затем проявляется скачком. И когда система доводится до физического инфаркта, срывать стоп-кран становится поздно.

Война на истощение без ясной цели, понимания цены и пределов — не путь к безопасности. А лотерея на выживание государства, в которой все больше приходится зависеть от внешних сил. С их помощью иногда даже можно выиграть войну. Но можно и окончательно утратить самостоятельность. Поэтому вовремя зафиксировать убытки, сберечь человеческий потенциал и перевести ресурсы на укрепление собственного фундамента — не капитуляция и не слабость. А стратегия сохранения системы.

Еще важный момент — результат войны и место государства в послевоенном порядке — не одно и то же. Можно выиграть километры и проиграть возможность влиять на правила. 

Захват или удержание территорий сам по себе не гарантирует, кто именно после войны будет сидеть за столом, где определяют правила будущего мира. Одна сторона может при выигрыше территории остаться по итогам войны настолько ослабленной, что ее слово на мировой арене не будет стоить ничего. Другая же сторона может даже позволить себе проиграть территорию, но если она обладает потенциалом, она все равно останется за этим столом, не зависимо от результатов войны. 

И потом для первых станет откровением: "Мы столько потеряли - но нас и не собирались сажать за этот стол...".

А вторые поймут: "Мы были и остаемся за этим столом... "

Но для обоих конец вопроса быдет один и тот же: "... За что мы тогда воевали?"

За столом, где решаются правила будущего мира, сидят не те, у кого больше квадратных километров руин, а те, у кого есть избыток ресурсов. Пиррова победа с сохранением территорий ценой тотального истощения превращает победителя не в архитектора нового порядка, а в объект освоения со стороны третьих держав.