Пятнадцать дней в Паучьем тупике

Сел писать это в семь утра, пока в доме тихо и никто ничего от меня не хочет. Кофе получился отвратительный, потому что я вчера купил не тот, польстившись на скидку, и теперь допиваю из принципа. Про главы говорить не буду, главы вы и так читаете. Хочу рассказать, откуда всё это вообще вылезло, потому что меня спрашивают в комментариях уже шестой раз.

С чего началось

Я перечитывал канон и застрял на одной строчке. На адресе: «Мистеру Г. Поттеру, чулан под лестницей». Перечитал трижды, отложил книгу и пошёл мыть посуду, и посуду мыл минут двадцать, хотя её там было на пять.

Школа знала. Кто-то в замке одиннадцать лет выводил зелёными чернилами этот адрес, и сова его исправно доставляла, и никто ни разу не приехал посмотреть, что это за место такое. Дальше читать спокойно я уже не смог. Из этого выросло всё остальное, включая вопрос, на который я, собственно, и пишу ответ седьмой месяц: что будет с этим мальчиком, если он один раз попадёт туда, где его никто не собирается использовать? Не спасать красиво, не растить как фигуру для будущей войны. Накормить, отвести к окулисту и научить драться.

Ответ у меня получился в виде городка на побережье Мэна, куда его выбрасывает межпространственный пробой.

Реджина

Она пришла в текст не «злой королевой из сериала» — от этой формулировки меня, честно говоря, мутит. Она пришла женщиной в глубочайшем кризисе: тёмная гостиная, бокал сидра, у неё только что забрали единственное, чего она позволила себе захотеть, и держится она исключительно ради старшего сына. И вот на этом фоне из портала на её газон вываливается одиннадцатилетний скелет в обносках, который при любом резком движении складывается в позу эмбриона.

Мне было важно, чтобы её материнство не вышло умилительным. Она не гладит его по голове. Она садится напротив и объясняет, что благодарить за еду не нужно, а если он ещё раз извинится за разбитую чашку, она эту чашку разобьёт сама. Она заводит себе правило подходить к нему всегда с одной стороны и всегда сначала показывать раскрытую руку — и он только через год сообразит, что это был не только жест заботы, а ещё и урок, который потом ему пригодится в других обстоятельствах.

Её реплику я переписывал восемь раз, пока не встала:

«Ты никогда не будешь выступать живым щитом для чужих заклинаний. Ты не кусок дешёвого пушечного мяса в чужой войне стариков.»

Рядом с ней Генри. Четырнадцать лет, толстовка с капюшоном, комиксы, квантовая физика и полная неспособность держать язык за зубами — за что ему потом придётся расплатиться. Именно он находит фильмы про Гарри и крутит их в подвале особняка на старом проекторе с трещиной в корпусе. Именно он ставит на паузу кадр с письмом и спрашивает: «Чувак, а что такое чулан?» И именно он потом полтора часа висит на телефоне, обзванивая видеотеки соседнего города в поисках последнего диска, и не находит его.

Эта мелочь потом выстрелит очень больно. Гарри знает канон целиком, кроме финала — у него есть слепая зона, и он в неё однажды войдёт с полной уверенностью, что всё просчитал.

Дальше в городе есть Эмма: красная кожаная куртка, старая спортивка, которая пахнет машинным маслом, и двадцать отжиманий на промёрзшем причале, причём считаются они только если грудь коснулась досок. Есть Крюк, который учит бить в кадык и убегать и на тринадцатилетие дарит мальчишке испанский кинжал с морскими рунами, наплевав на прямой запрет Реджины. Есть Голд за прилавком своего ломбарда — тот, кто однажды скажет про подростка: «Жалкий гадкий утёнок наконец осознал свою истинную натуру. Передо мной стоит опасный противник.» И скажет это с явным удовольствием, потому что таких он уважает.

Пять лет. Битва с ледяными големами. Сожжённая до сухожилий ладонь ради брата. Пятнадцать блокнотов, куда он выписывает, как именно из ребёнка делали фигуру, и там у него всё разложено по датам.

А потом канал ломается, и его выбрасывает обратно — в тело двенадцатилетнего. Тридцать три килограмма, вернувшаяся близорукость, растворившийся ожог на ладони. Голова осталась взрослая, и вот с этим ему теперь и жить.

Вторая книга

Начинается с первой ночи в Паучьем тупике, где он вообще не спит. Обходит дом на ощупь в двух парах чужих носков и считает: сорок один шаг от его двери до входной, четырнадцать ступеней, шестьдесят три банки в подвале, девятнадцать из них без подписей, шесть слоёв защиты на доме. Пять слоёв сладких и ровных, шестой колючий и наспех сделанный, на двери подвала.

Потом кухня и палочка у ключицы. Двенадцатилетний бьёт вслепую тремя словами и одним животным — и попадает вдвое точнее, чем сам понимает, потому что подробностей он не знает, у него только обрывки чужого пересказа. Потом ночь с бутылкой огневиски и вторым стаканом, поставленным перед ребёнком, — и этот стакан говорит больше, чем весь разговор. Потом визит директора в тесную гостиную, к которому хозяин дома готовился, вынув из буфета чайный сервиз с золотой каймой и трещиной на блюдце.

И Гринготтс, за который мне до сих дней немного стыдно, потому что я в нём три дня просидел, вместо того чтобы двигать сюжет. Холод мрамора, привкус старой монеты на языке, ложбина, протёртая в камне у стойки за несколько веков. Распорядитель Крюкохват с глазами цвета потемневшей меди и его фраза, которая теперь висит над всей книгой:

«Приоритет по дате, мистер Поттер. Более ранняя подпись бьёт позднюю всегда. Таков закон золота — он старше вашего Министерства на четыре сотни лет.»

Там же сцена, которую я писал труднее всего остального. Костяное перо из бедра горного тролля трижды отказывается написать его имя одной фамилией. Гоблин меняет перо, чернила и пергамент, срезает стружку с кончика — и всё равно чернила расходятся двумя росчерками из разных точек, одинаковой глубины. Магия крови признаёт вторую фамилию наравне с отцовской, и гоблин произносит вслух слово, которого нет ни в одном реестре Британии, ни в одном списке угасших родов, а списки эти они ведут с тысяча сотого года.

Миллс.

Больше от матери у него ничего не осталось. Ни фотографии, ни альбома с надписью на первой странице, ни ножа из склепа — всё сгорело в переходе вместе с ожогом на ладони и четырьмя годами набранного мяса. И вот эта фамилия стоит на пергаменте в самом надёжном хранилище магической Британии, там, где никто не сможет её стереть. Держится, по выражению гоблина, как гвоздь в дубе.

Дальше — три слоя наследства под ножом, род Принц, суд, Шляпа и стена вместо двери в гостиную Гриффиндора. Но про это в главах, я не буду тут пересказывать то, что вы прочтёте лучше.

Неудобное

Долго думал, как это сформулировать, и решил просто сказать как есть.

Одна глава — двадцать восемь тысяч знаков, и это только текст. За ним стоит вычитка, сверка таймлайна по датам, справочник на семьдесят персонажей, куда я лезу по десять раз за главу, и переписывание сцен по три-четыре раза, потому что первая версия почти всегда выходит гладкая и мёртвая. Главу про Визенгамот я переписал целиком четыре раза из-за одного места, где всё «звучало правильно» и было при этом никаким.

Я это делаю без всякой оплаты и буду делать дальше, тут вопрос закрыт. Но время, которое уходит в текст, не уходит в подработки, и раз в месяц я это ощущаю довольно отчётливо.

Так что если вам нужно продолжение — нажмите под книгой «наградить автора». Там любая сумма от пятидесяти рублей, и мне правда не важно, пятьдесят это или пятьсот. Из десятка таких наград складывается вечер, который я целиком отдам главе вместо чужого заказа, и это буквально арифметика, а не фигура речи.  И то, что бесплатно, но работает не хуже. Комментарии, где вы разбираете сцены по кускам.