«Без цветов, без цветов… Без друзей, без друзей...»

Говорит ли вам что нибудь, дорогие читатели, имя Алексея Животова, чей 62-й день памяти отмечается (кем?) сегодня. Почти уверен, что нет. Вот его полузаброшенная могила на петербургском Серафимовском кладбище. Между тем, его называли «Королём симфонической музыки», бесстрашным экспериментатором, мастером оркестровых конструкций.

Алексей Семёнович Животов прожил 59 лет. О его жизни не сохранилось подробностей: нет писем, дневников, воспоминаний – почти ничего, кроме нескольких крошечных эпизодов и мимолётных упоминаний. Эти «мгновения, мгновения», может быть, чуть-чуть приоткрывают тайны его жизни и времени.

Он был, наверное, похож на свое имя. Из старых хроник узнаём: живот – прозвище сильного, очень живучего человека… которого ни болезнь не берет, ни яд, ни стрелы, ни зависть.  Люди с этой фамилией обычно упрямы, своенравны, упорны, необщительны, болезненно аккуратны и самолюбивы.

Алексей Животов, Владимир Дешевов, Гавриил Попов, Евгений Мравинский, Дмитрий Шостакович – ученики профессора Ленинградской консерватории Владимира Владимировича Щербачева. Попасть к Щербачеву всегда считалось большой удачей – блестящий музыкант, талантливый композитор, человек огромных знаний, изысканный, утончённый собеседник, строгий и мудрый педагог. Он всегда выбирал самых ярких, дерзких, необычных учеников, к каждому относился почтительно и нежно.

Щербачёв – один из любимейших учеников А. Глазунова, долгое время «странствовал» с балетной труппой Дягилева, «служил концертмейстером у гения и кое-что понял в искусстве, был увлечён таинственной прозрачностью символов». Революцию встретил восторженно – мечтал служить новым идеалам. «Грехов у меня больше, чем душа может выдержать», – ниспровергал, уничтожал, свергал…––говорил Щербачёв,––но вовремя остановился: полностью отстранился от насущной действительности и стал защищать, возрождать, отстаивать Великую Классику – чистоту идей, форм, мелодий, замыслов». Он ввёл в программу консерватории обязательный предмет – свободное сочинение, до сих пор успешно существующий: «Не жалейте своих чувств, не бойтесь своих настроений и тревог… отдавайте их музыке – узнавайте время, но не подчиняйтесь ему!».

Размышляя о том, какими станут его ученики, Щербачев отмечал: «Алексей Животов поступил в консерваторию поздно – в 20 лет, родился в Казани, кажется, из семьи врача. Никогда не говорит о своих родных, будто их не было никогда. Он очень способный, но в нём есть что-то болезненное, какая-то неприспособленность, капризный ум».

В 1928 году – великолепный дебют Алексея Животова: Соната для большого оркестра. В газетах – бодрые, похвальные рецензии: «Сочинение молодого композитора Животова – энергичное, яркое и вполне выражает дух времени. У него – большое будущее».

Через год, в 1929, в прессе активно обсуждается новое сочинение Животова – «Фрагмент для нонета». Критика благодушна, но удивлена: почему молодого человека заинтересовал такой жанр? Он появился в XIX веке в среде романтиков. Его ценили Шуман, Шуберт, Шарль Гуно за таинственность, в нём – считали они – заключается тайный смысл, магическое послание. Число девять – особенное – это знак полного совершенства. Животов, конечно, слышал нонеты Пуленка и великого чешского композитора XX века Мартину, творчеством которого восхищался: таинственное соединение разных инструментов в единое ощущение, воспоминание. Животов считается одним из смелых реформаторов этого удивительного жанра: он чуть меняет состав инструментов, а значит – смысл произведения. Животов вводит фортепиано вместо привычного контрабаса, и вторую скрипку вместо гобоя – меняется звучание и смысл, нежность и страстность фортепиано соединяется с печалью скрипки…

После первого исполнения Щербачев отмечает:

«У моего ученика сильный голос. Хорошо было бы не потерять его или истончить».

«Сюита для большого оркестра» продемонстрировала интерес композитора к урбанистической тематике.

Двадцатые годы – время оживлённейшей театральной жизни, театры открываются с необычайной скоростью. В Театре Рабочей Молодёжи музыкальной частью заведовал Шостакович, он пригласил поработать своих сокурсников-консерваторцев. Активно писал музыку для спектаклей Алексей Животов. Шостакович говорил: «Пишем в духе времени: что-то лёгкое, но с энтузиазмом». Музыкальная молодёжь работает с упоением. Перед спектаклями становится модно читать лекции – об истории спектакля, о литературных персонажах, о сюжетах, об исторических событиях. Дешевов, Свиридов, Шостакович, Животов активно участвуют, рассказывают – на их выступления собирается публика, им аплодируют, их узнают на улицах – они знаменитости Ленинграда. Время сложное, тревожное, грандиозное – великие планы, стройки, открытия. Вместе с тем в 1930 году Николай Олейников напишет:

«Колхозное движение, как я тебя люблю,
Испытываю жжение, но всё-таки терплю».

Границу 20-х и 30-х годов Ахматова назовёт «вторым клиническим голодом». Отменили воскресенье – слишком «религиозный душок». В Ленинграде ведена жёсткая распределительная система – город окутали очереди.

Молодые ленинградские композиторы, и среди них Животов, становятся приятелями и собеседниками Любови Шапориной, одной из самых блестящих женщин XX века, писательницы и переводчика. «Заходила к Толстым, – пишет Шапорина, – семейство в трудах – ремонт дома. Алексей в упоении: у нас будет две ванны, одна – замечательная, как у куртизанки, повесим похабные картинки! Рассказывал, как веселились у Горького – в изобилии вино, шампанское, водка… подаются чудные булочки к чаю (прислуга печёт изумительно!)... гости весело перекидывались булочками, было много ананасов и дамы надевали их на руки в виде браслетов. Ужин – со всякими яствами и жареными поросятами. Я больше у них бывать не смогу». «История нашей жизни, – пишет при этом Алексей Толстой, – жизни, озарённой строительством социализма – вот почётная задача для художника!».

Молодых композиторов Ленинграда, среди них, конечно, и Животов, часто можно встретить на вечерах у Кустодиева. Музыка, тихие разговоры о важном – о времени, о судьбе, о призвании. Кустодиеву интересна современная музыка. Распродаются за границу сокровища Эрмитажа. Он с грустью рассказывает, как сразу после революции встретил художника Н. Альтмана. Спросил его: что он делает? – Да вот, разрушаю Академию. Уже закрыто несколько обществ, они не нужны, нечего собираться и фантазировать. Мы закрыли музеи… они не нужны никому.

Шапорина вспоминает разговор с Гавриилом Поповым – рядом стоял Животов. Их очень беспокоит страх необеспеченности, бедности, но халтурить тоже не хочется, а терпеть лишения – неприятно: «Если к нам явится Слава без денег, мы спустим её с лестницы!».

Ленинградские композиторы решают написать письмо Сталину: «…Просьба дать возможность, хотя бы немногим, лучшим композиторам, жить безбедно и работать над крупными формами». Назвали фамилии – Шебалин, Шапорин, Шостакович, Мясковский, Мосолов...  Животов и Дешевов, упомянутые в списке, отказываются подписывать:  в списке нет Щербачева.

Алексея Животова все чаще видят в компании поэта Михаила Кузмина – «поэта... прозрачной ясности». Кузмин вспоминает: «У Натальи Ивановны. Вскоре Наталья Ивановна куда-то, на ночь глядя, удрала с Животовым». Наталья Ивановна Лосева – тихая нежная девушка в миру, но она же – поэт бурных чувств Натан Горская, ученица волшебного Михаила Кузмина.

Алексей Животов увлечён идеями Кузмина и пытается идею «эмоционального мира» воплотить в музыке – но, чтобы овладеть эмоциональным миром, нужно до предела обострять свои эмоции, чувства, своё восприятие искусства, поэзии, любви.

Животов и Наталья сблизились, соединили судьбы. Животов пишет романс на стихи Натан «Если есть на свете счастье, это счастье – это ты».

В тридцатые годы к Животову приходит настоящая слава: его печатают, активно исполняют, о нём пишутся серьезные статьи, Животов – мастер «соцреалистического большого стиля в советской музыке». Он молод, талантлив – его ждёт блестящее будущее. «Запад» – симфонический цикл Животова, яркое, необычное произведение. Мощная кантата «Индустриализация». Кажется, ему все удается и жизнь щедро преподносит подарок за подарком: высокие гонорары, концерты, выступления по радио, заказы… 

В 1932 году выходит фильм «Слава мира», один из первых звуковых фильмов в СССР, музыку к которому написал Животов, а в 1937 – детектив «За советскую Родину» – «тревожная, напряженная музыка Животова помогает героям этой истории». Здесь проявилось его мастерство оркестровых решений. Это период творческой зрелости. Он счастлив – прекрасный дом, очаровательная жена, чудные друзья… Есть смысл идти вперёд, строить новую жизнь, создавать новую музыку, быть полезным обществу.

Середина тридцатых годов. Странное время – переломов, перемен, больших потерь, страхов, мучительных предчувствий. «Уныние от исторических перспектив. Подлое какое время. Газеты каждый день восхваляют подлости, идиотизм, мошенничество, жестокости и глупости. Холодно, но уже летняя тоска и пустынность. По всему городу – аресты. Странно исчезают люди… Где они? Почему? Неизвестно», – записывает в своем дневнике М. Кузмин.

Разговор Кузмина шепотом с Животовым – композитор растерян, раздражен. «Мне страшно, беспокойство не отпускает».

28 января 1936 года в газете «Правда» напечатана статья «Сумбур вместо музыки» – разгромная критика оперы Шостаковича «Леди Макбет Мценского уезда»: «Левацкое уродство в опере растёт из того же источника, что и левацкое уродство в живописи, поэзии, в педагогике, в науке. Мелкобуржуазное новаторство ведёт к отрыву от подлинного искусства, науки, литературы». Статью активно и бурно обсуждают, высказываются резко, но… по-своему и защищают, и возмущаются манерой критики. Андрей Платонов скажет: «Ясно, что кто-то из весьма сильных случайно зашёл в театр, послушал музыку, ничего не понимая, разнёс».

В ленинградском Союзе композиторов проходят собрания – бурные обсуждения. Гневно клеймят формалистов, композиторы каются, говорят о новых путях и исправлении ошибок. Ясно: важнейшее направление в искусстве – создавать и пропагандировать «общенародную» культуру, которая понятна, которая воспевает высокие идеалы и способствует превращению страны в сильное передовое государство; укрепление «советской морали».

Началась давно задуманная кампания по борьбе с «формализмом» – статьи следовали одна за другой: «Грубая схема вместо исторической правды» – о кино, «Какофония в архитектуре», «О художниках – пачкунах». Бабель: «Ведь никто этого не принял всерьёз. Народ безмолвствует, а в душе потихонечку смеется». Властей особенно раздражает реакция музыкантов – конечно, среди них немало усердных обвинителей и негодующих, но как сообщалось Сталину в секретной записке – «существует молчаливый сговор формалистов различных направлений, даже враждовавших между собой». Щербачёв и его любимые ученики  – Животов, Дешевов, Мравинский  – нашли в себе силы «не одобрить», а «осудить» подобные манеры власти. Щербачёв всегда говорил Животову: «Вы – свободный человек и можете себе позволить такую роскошь, как гордость. Не надо бояться: я заметил, что лучше всего пишется, когда внутри есть ощущение дерзости… бесстрашия. Я знаю только одно: ложь – всегда гибельна, а трусость сокращает жизнь. Я же хочу жить долго и счастливо».

7 июня 1942 год, из дневника Любови Шапориной: «Все дни прошли под знаком голода. Зашла утром к Животовым. У них есть спекулянтка, которая меняет вещи на продукты. Отнесла серебро – чайник, молочник, сахарницу. Очень серебра жалко». Собирались, пили кипяток, разговаривали. Блокада имеет свои особенности – Животовы все распродали, но из последних сил покупают книги: Ключевский, Еврипид, Из дневника: «Жизнь постепенно замирает. Отключили электричество. Темно. Месяц в туманном нимбе. По Литейному идут толпы народа... идут молча, торопятся. Странное впечатление… не совсем реальное: на белом снегу, среди огромных сугробов, чёрные силуэты без теней в прозрачных утренних сумерках, и все время везут покойников в белых домодельных гробах».

Евгений Мравинский посвятил военному Ленинграду концерт, потом (в 2010-м году) вышел диск, особенный, тщательно выверенный – самое искреннее, чистое, правдивое и мужественное напоминание о том блокадном времени – всего несколько важных для души человека произведений, и среди них «Героическая поэма», сочиненная в 1946 году Животовым.

https://ya.ru/video/preview/11790327808344792140

С Натальей Животов расстался: нельзя после войны жить, как прежде – воспоминания мучают и убивают. Она ушла к их другу – близкому и верному, только что вернувшемуся из концлагеря художнику Оскару Клеверу и объяснила свой уход: «Я ему нужнее, он со мной сможет выжить, и я с ним вернусь к жизни». На прощание Животов написал один из самых пронзительных романсов – его любила Мария Максакова: «В нём так много слез, печали, обиды и прощения...».

«Посиди хоть минутку со мной,
Минуточку рядом со мной,
Мы так редко бываем одни,
Улыбнись, подожди уходить…
На прощание… ещё раз солги».

Животов перестаёт сочинять – жизнь тихого, незаметного человека его, кажется, вполне устраивает. Иногда, очень редко, на концертах исполняют его «Песни о Ленинграде», романсы. Он живёт уединённо, тихо, молчаливо. Хотя до конца жизни возглавляет Ленинградское отделение Музыкального фонда СССР.

https://ya.ru/video/preview/11287607230855486

В 1955 году Ян Фрид пригласил Животова поработать с ним – написать музыку, «такую, как только вы можете – весёлую, волшебную, но грустную, любовную, обманную». «Двенадцатая ночь, или как вам это понравится» – пьеса загадка, первая отечественная экранизация, первый фильм по мотивам произведений Шекспира. Сплошь звезды: Клара Лучко, Георгий Вицин, Михаил Яншин, Бруно Фрейндлих, Василий Меркурьев, Алла Ларионова, Вадим Медведев… – Животов попал в мир «нереальной реальности, озорной, ясный». Его песни – вспоминал Фрид – пелись сердечно, легко. Песенку шута Фьесте, которую исполнил Бруно Фрейндлих, напевала все страна.

https://ok.ru/video/7766899231249

Наследие композитора, долгое время остававшееся в тени, в XXI веке переживает период переосмысления, во многом благодаря проектам радио «Орфей», записавшим многие его оркестровые произведения.  Отдельные сочинения, включая «Героическую поэму», вошли в современный концертный репертуар. И все же хотелось бы большего – музыка Алексея Животова того заслуживает.