Саша Соколов: человек, который сделал из русского языка отдельную реальность

  Если попытаться определить Сашу Соколова одним словом, получится почти неизбежно неправильно. Постмодернист? Да, но слово это слишком широкое. Экспериментатор? Несомненно, но экспериментатор обычно проверяет возможности формы, а Соколов словно проверяет возможности самого существования. Поэт? Сам он предпочитал остроумное слово «проэт» - прозаик плюс поэт. И, пожалуй, это определение точнее многих литературоведческих терминов.

  Соколов родился в 1943 году в Оттаве, вырос в Москве, был связан с литературной группой СМОГ, работал журналистом, эмигрировал в 1975 году, а позднее жил в США и Канаде. Но биография в его случае особенно интересна тем, что она все время словно пытается стать литературой и наоборот. «Школа для дураков», «Между собакой и волком» и «Палисандрия» - всего три романа и при этом ощущение, будто перед нами не три книги, а три разных способа заново изобрести русскую прозу. «Школа для дураков» была написана в 1973 году и опубликована в США в 1976-м, но в России она появилась значительно позднее. Уже сама история публикации чрезвычайно показательна. Книга, которую невозможно было вписать в советскую литературную систему, довольно быстро нашла своего читателя за пределами СССР. Но дело здесь не только в цензуре, главная проблема «Школы для дураков» заключается в том, что роман вообще отказывается принимать привычное представление о нормальном повествовании. У обычного романа есть герой, есть биография, прошлое, настоящее и будущее, есть имя, у него есть устойчивое «я». Но у Соколова все это начинает рассыпаться. Его герой - "ученик Такой-то" - подросток с раздвоенным восприятием личности и времени, он живет не столько в последовательности событий, сколько внутри языка, воспоминаний, ощущений, образов. Прошлое может внезапно оказаться настоящим,  настоящее - воспоминанием, один человек - другим человеком, одна реальность - продолжением совершенно иной. И вот здесь возникает важнейшая мысль Соколова: а почему мы вообще считаем нормальным именно линейное сознание? почему человек должен помнить себя вчерашнего? почему его имя должно быть гарантией его личности? почему мир обязан быть устроен последовательно только потому, что так устроено предложение? Соколов совершает почти кощунственную вещь, он начинает разрушать границу между психическим расстройством и художественной свободой. В обычной культуре безумец тот, кто неправильно видит мир, у Соколова же возникает обратная возможность: может быть, безумец просто видит слишком много миров одновременно? И потому название «Школа для дураков» приобретает двойной смысл. Кто здесь действительно дурак? Тот, кто не умеет приспособиться к общепринятой реальности? Или общество, которое считает единственно возможной только одну реальность? Это уже не просто история о больном или странном мальчике, это философский эксперимент.

  Самое главное действующее лицо Соколова - русский язык. Существует очень удобная ошибка: говорить о Соколове как о «сложном писателе». Да, он сложный, но сложность у него не является целью. Соколов не хочет поставить перед читателем интеллектуальный турникет и сказать: «Если сумеешь перелезть - проходи». Он делает другое, он показывает, что русский язык сам по себе способен быть не инструментом описания действительности, а самостоятельной действительностью. У классического реалиста слово обычно обозначает предмет, а у Соколова слово начинает производить предмет, звук рождает ассоциацию, ассоциация рождает воспоминание, воспоминание вызывает образ, образ меняет направление повествования. И вдруг мы обнаруживаем, что сюжет возник не потому, что герой что-то сделал, а потому, что одно слово вызвало другое. Получается совершенно необычная причинность: не событие - слово, а слово - событие. Именно поэтому Соколова невозможно пересказать обычным образом как, например, пересказать фабулу романа «Война и мир» или «Преступление и наказание». Но пересказать Соколова примерно то же самое, что пересказать музыку словами, потому что в его прозе как сказано и есть что сказано. Большая российская энциклопедия прямо связывает его поэтику с языковыми экспериментами, литературными аллюзиями, игрой стилями и смыслами, потоком сознания, смешением временных пластов и переходом реального в фантастический гротеск. Иными словами, стиль здесь перестает быть одеждой романа, стиль становится его телом. С Соколовым постоянно возникает имя Владимира Набокова и это сравнение не случайно. Набоков одним из первых в русской прозе XX века показал, что язык может быть одновременно инструментом повествования и предметом эстетического наслаждения. Но между ними существует принципиальная разница, Набоков обычно демонстрирует абсолютную власть автора над словом, а Соколов делает вид, что сам язык вышел из-под власти автора. Это очень существенный сдвиг. У Набокова писатель - кукловод, но Соколова куклы вдруг начинают разговаривать между собой, менять роли и, возможно, даже сомневаться в существовании кукловода. И, все же, связь между ними была не только литературоведческой, ведь Набоков высоко оценил «Школу для дураков», назвав ее обаятельной, трагической и трогательной книгой. В этом-то и весь важный момент, Соколов оказался понятен человеку, который сам всю жизнь занимался превращением языка в самостоятельную художественную вселенную.

  Если «Школа для дураков» книга о распаде индивидуального сознания, то «Между собакой и волком» - книга о распаде самой определенности мира, название которой замечательное. "Между собакой и волком" - это не день и не ночь, это пограничное состояние, не то, не это, не здесь, не там. И вот это «между» чрезвычайно важно для Соколова, его герои живут в промежутках между временами, жанрами, социальными слоями, реальностями, а речь романа соединяет просторечие, архаику, литературную традицию, народную речь и авторскую неологию. Исследователи отмечают особую роль здесь речи волжских рыбаков и егерей, а также музыкальность повествования. Перед нами, вроде бы, Россия, но Россия, которую невозможно окончательно назвать, она одновременно древняя и советская, бытовая и мифологическая, смешная и трагическая. И здесь Соколов делает то, что русская литература вообще любит делать лучше всего. Он превращает конкретный пейзаж в метафизику. Волга становится не просто рекой, сумерки становятся не просто временем суток, рыбак становится не просто рыбаком, вся действительность превращается в пограничную зону между жизнью и смертью, памятью и забвением, реальностью и вымыслом.

  Третий роман «Палисандрия», написанный в 1985 году в США, кажется уже совершенно другим произведением, читая которое сомневаться приходится в самой истории. История у Соколова становится грандиозным театром, но это театр, в котором трагедия и фарс постоянно меняются местами. Великие исторические фигуры, политические мифы, сексуальность, власть, смерть, революционная и советская символика все превращается в фантастическую карусель. И это не просто желание посмеяться над историей, Соколов показывает нечто более страшное. История сама по себе уже настолько абсурдна, что писателю остается только усилить ее абсурд до художественной убедительности. Поэтому «Палисандрия» - не совсем роман о прошлом, это роман о невозможности иметь одно окончательное прошлое. История постоянно переписывается, а, значит, человек, который живет внутри истории, тоже оказывается персонажем чужого текста.

  Три романа и три разрушения Если посмотреть на трилогию Соколова целиком, возникает довольно красивая конструкция. В «Школе для дураков» разрушается личность, в «Между собакой и волком» разрушается реальность, а в «Палисандрии» разрушается история. Но что остается после этого разрушения? Язык. Именно язык оказывается последней устойчивой реальностью - способность назвать, переименовать, соединить несоединимое. Поэтому Соколов в сущности, не только писатель о безумии, больше всего он - писатель о свободе, и свобода у него начинается там, где заканчивается обязательность единственной версии мира. Почему Соколов так мало написал? После «Между собакой и волком» и «Палисандрии» он практически перестал регулярно публиковаться. Хотя писал эссе и работал над другими текстами. Его позднейшее творчество долго существовало в особом, почти легендарном статусе. В эпоху, когда писатель вынужден постоянно присутствовать, давать интервью, писать колонки, выпускать книги, объяснять себя, Соколов выбрал почти противоположную стратегию. Можно сказать, он просто исчез, и это исчезновение тоже стало частью его литературного мифа. Есть автор, который постоянно сообщает: «Я пишу», а есть Соколов, который как будто говорит: «Если книга действительно существует, ей не обязательно ежедневно подтверждать мое существование», и это очень старомодная и одновременно очень современная позиция.

  Самое удивительное в Соколове заключается в том, что его нельзя назвать просто предшественником русского постмодернизма, он гораздо интереснее. Постмодернизм обычно ассоциируется с цитатностью, иронией, игрой культурными кодами. У Соколова все это есть, но за игрой постоянно обнаруживается трагедия: ему смешно, потому что страшно, ему весело, потому что смертельно, он разрушает сюжет, потому что обычный сюжет уже не способен вместить опыт человека, он разрушает личность, потому что личность слишком хрупка, он разрушает историю, потому что история слишком часто оказывается литературой, написанной победителями, он разрушает привычную фразу, чтобы показать, насколько огромен язык, если перестать заставлять его быть послушным. Вот почему Соколов остается важен (нужен - тоже) и напоминает русской литературе о простой, почти забытой вещи: литература не обязана быть понятной, чтобы быть правдивой. Иногда именно непонятность честнее готового объяснения, а рассыпающийся рассказ бывает точнее биографии. Случается так же и так, что сумасшедший герой видит мир яснее всех нормальных. И, может, периодически писатель должен перестать рассказывать нам, что произошло, и просто дать языку возможность самому показать, что с нами произошло. В этом смысле Саша Соколов не просто экспериментатор и не просто постмодернист, он один из тех редких русских авторов, для которых язык - не средство литературы, для которых язык и есть литература, а литература, в свою очередь, оказывается последним местом, где человек еще может позволить себе не быть окончательно определенным. Привязанным. Стеснённый рамками. Некоторые особые моменты человеческой истории происходят так, как повествует «Школа для дураков» - начинается как история о человеке, которого окружающие считают ненормальным, а заканчивается ощущением, что ненормальным был бы как раз тот мир, в котором человек никогда не сомневается в собственной нормальности