Дайджест всякого N318: Казнь за пощёчину

Сейчас прочёл у Пархоменко Александра что в октябре 1882 года был арестован учитель женской гимназии, народоволец Константин Неустроев, якут по происхождению. Он обвинялся в организации побега Елизаветы Ковальской и Софии Богомолец из иркутской тюрьмы.

26 октября 1883 года генерал-губернатор Д. Г. Анучин, осматривая тюрьму, подозвал к себе Неустроева и начал его стыдить: «Стыдно развращать юных! Стыд! Срам!». Неустроев ответил генерал-губернатору пощёчиной. 9 ноября 1883 года Константин Неустроев за «оскорбление действием» был расстрелян.

Сейчас это читается как дикость. Можно было понять, если бы Анучин, боевой офицер, тут же в приступе гнева застрелил юношу, но нет, речь о приговоре суда в полном соответствии с законами империи. Притом это не во время военных действий или каких-нибудь других экстремальных ситуаций. На дворе уже конец 19 века, ездят поезда, работает телеграф, действуют суды присяжных, давно отменено крепостное право.

Впрочем, дальнейшие события показали, что времена изменились. 

«Здешнее общественное мнение было сильно возбуждено против генерала Анучина» — телеграфировал 19 ноября в Департамент полиции начальник Иркутского жандармского управления.
«Анучину просто нельзя было проехать по городу — ему кричали: „Убийца!“. Ворота его несколько раз были вымазаны кровью.» — сообщалось в газете «Народная воля».
Иркутская газета «Сибирь» 13 ноября 1883 года напечатала в отделе хроники, что 9 ноября (в день казни Неустроева) совершено возмутительное убийство невинного человека.
Анучин был вынужден уйти в отставку.

Самодержавие, никакой конституции, никаких граждан, только подданные, всё сделано в строгом в соответствии с законом, но пострадавший сановник уходит в отставку. Почему? Времена изменились, общественное мнение уже не согласно с тем, что ещё вчера казалось очевидным и естественным. Идёт слом сословного общества и переход к современному, за несколько поколений, через революции, войны, потрясения, мы к придём к тому, что за пощёчину убивать не мыслимо. Того разделения, что было когда-то уже нет, когда общество делилось на белую кость и недочеловеков, уже нет. Нам даже трудно понять что такое человек живущий в сословном обществе и обладающий сословной психологией. Возможно кто-то считает что это не так, поэтому приведу второй пример из блога Алексея Волынца:

Вот, кстати, в данной истории есть важнейшая особенность сословного общества, которую мы сегодня даже не представляем и не осознаём.

Первым из русских всю Уссури прошёл штабс-капитан Венюков – будущий генерал и будущий революционер. Удивительный человек, который, не особо скрывая оппозиционные взгляды, дослужился до генеральского чина и весьма способствовал расширению границ Российской империи на Дальнем Востоке и в Средней Азии. Но при этом был сторонником Герцена и «Народной воли», переводчик «Марсельезы» и т. п.

Но речь даже не об этом, а о другом. Нам хорошо известны все имена в маленьком казачьем отряде, с которым Венюков в июне-августе 1858 года, ровно 160 лет назад, впервые прошёл почти всю Уссури. Забайкальских казаков возглавляли сотник Пешков и унтер-офицер Карманов. Архивы сохранили для нас даже имена рядовых первой русской экспедиции по главной реке Приморья: Михаил Власов, Александр Горбунов, Иван Логунов, Иван Мыльников, Федор Павлов, Семён Попов, Василий Размахнин, Фёдор Судаков, Фавст и Михаил Фёдоровы, Афиноген Эпов и Василий Ячменев.

Полностью безымянным для истории остался лишь крепостной мальчик-«прислуга», которого захватил с собой Михаил Венюков в путешествие на Уссури. Захватил с чисто утилитарными целями – обслуживать офицера в походе, ведь армейские денщики готовят, бреют и стирают хуже специально обученной «прислуги». Поскольку крепостной слуга – это не государственная, а частная собственность, то в госархивах имя офицерского слуги, естественно, не упоминается.

Так вот – искренне считая себя демократом и революционером, потомственный дворянин Венюков в силу сословной привычки даже не подумал, что в мемуарах стоило бы упомянуть и имя крепостного слуги. Притом наличие своего крепостного на Уссури он поминает неоднократно – это человек, с которым он прошёл бок о бок сотни диких вёрст. Но…

В этом, кстати, заметное отличие мемуаров XIX века от советских. В советских может что-то замалчиваться, кто-то может быть осознанно не упомянут из-за прошлых обид и т. п. Но вот так чтоб явно даже не пришло в голову указать в мемуарах имя не раз упоминаемого и близкого по жизни персонажа – это чисто сословное… Ну типа как мы не всегда указываем в воспоминаниях марку мебели или обуви…

Собственно, крепостной-«прислуга» в ту эпоху это и есть ходячая мебель, живой кухонный комбайн и т. п. И это воздействует даже на психологию тех, кто по убеждениям вполне искренний демократ и противник сословных делений…

Сословное феодальное общество – мы сегодня, даже при всём нашем социальном неравенстве, такой освящённой веками тотальной сегрегации людей даже не представляем.

В общем, люди даже в 19 веке были другими, немного, но другими, это мне приходится учитывать, когда пишу историю про попаданца в тело старухи-процентщицы из «Не преступление и наказание». Это, наверное, самая большая проблема для меня, не бытовые и технические особенности жизни в 1865 году в столице Российской империи, а психология людей, тогда живших. Когда ещё могли вызвать на дуэль, а полицейские ходили не с резиновыми дубинками, а с саблями.