Галлюцинации тратилвинила. Арх. №2. Ловецъ: гробового здравия (18+).

Анамнез под карандаш [из личных записей лечащего врача].
Рассветная колыбельная тишина моего любимого времени суток. Какой-то аккуратный, ритмичный стук прямо над моим ухом. Но вот он переходит в странный писк с дребезжанием. Тсь....Тсь...Брахт.. Опять, поди, холодильник играет в петуха. Ну ладно, сегодня же выкину эту жестяную блоху, достала она меня!
Бум! Бум! Бум! На этот раз металлический и глухой звук. Мгновенный выброс адреналина, сердце бьет поведенческие рекорды: 110, 140, 160 БПМ. На автопилоте подумал, что кто-то ломится ко мне в железную дверь. Кого там черти принесли?! Хотел уже сорваться с кровати и заорать: «Да хорош стучать, уроды, задолбали!».
До моих рецепторов доходит тяжёлый, горький привкус сырого железа. Я с ужасом понимаю, что у меня во рту намертво засел ржавый крюк. Он насквозь пробивает и стягивает мои губы, оставляя лишь крошечный, болезненный зазор, через который я могу судорожно сопеть. А звук все усиливается и приближается. Тело не слушается, но паника внутри взрывается такой силой, что меня скручивает в диких, неосознанных конвульсиях. Я скатываюсь и оказываюсь на полу, на скользком линолеуме.
Зловещий, грохочущий шум раздаётся прямо сбоку от меня, в паре сантиметров. Ощущение такое, будто сама входная дверь сорвалась с петель и переместилась к самой кровати.
Хватая ртом сухой кислый воздух, я пытаюсь истерично мычать сквозь пробитые губы: «Хватит! Хватит стучать! Вы вынуждаете меня!»
Кое-как поворачиваю голову в сторону звука. Стоит массивный, плотный незнакомец с огромной, седой, засаленной бородой. На нём какое-то ветхое, дореволюционное одеяние, в руках тяжелый молоток с потемневшей от времени рукояткой. Прямо перед ним на полу прихожей стоит почти готовый гроб, сбитый из свежих, белых, пахнущих смолой досок. Старик стоит ко мне спиной, и я вижу, что у него прямо на горбу грубой черной краской выведено одно слово: «ЖНЕЦЪ». Он разворачивается и начинает яростно бить в крышу гроба стальные гвозди. Звук ломает перепонки, и стягивает кожу головы в кулак. Молот благообрядца вбивал огромные стомиллиметровые гвозди прямо над моей головой.
Сначала старик ничего не говорил. Когда я начинал сильнее кричать и дергать телом, он лишь изредка переводил на меня свой тяжелый прищур, едва заметно улыбался в бороду и продолжал молча, методично бить по стальным шляпкам. И это молчание пугало ещё больше, чем стук.— Мужик! — истошно закричал я. Но наружу вылетел лишь глухой, беспомощный пузырь воздуха. И тут до меня дошел весь ужас: в этой комнате вообще не было эха! Мой крик словно кастрировали практически по всем частотам, оставив всего несколько герц, чтобы передать самую суть моего первобытного кошмара.
Стало тихо... Будто меня заперли в глухой студии звукозаписи или в ватной комнате для душевнобольных. Я не понимал, как они меня так связали, что я не могу даже шевельнуться. До одури несло резким, удушливым запахом чеснока и какого-то застарелого, кислого сыра. Они что тут, сыроварню устроили?!
Мужик тем временем отложил молоток и сел на старый детский деревянный табурет. Он достал железный котелок и начал не спеша уплетать из него деревянной ложкой, уставившись прямо на меня. Нет, не на меня — сквозь меня, в пустоту. И этот взгляд пугал сильнее гроба. На его роже опять проступила ухмылка и прищур, словно он вспоминал какой-то старый деревенский анекдот.
— Дед, ты кто такой?! — хрипел я. — Будь добр, подними меня! Слушай, это мой брат тебя послал, да?! Это шутка такая?! Мил человек, вижу ведь твою душу добрую, помоги мне встать, отпусти!
Благообрядец молчал. Вдруг он полез за пазуху и достал нож. Ну наконец-то! Сейчас развяжет, сейчас этот цирк закончится! Но он просто взял огромную луковицу — здоровую, размером с добрую репу, быстро очистил её и начал с хрустом кусать прямо целиком, как яблоко. Что это вообще за чудовище?! Запах в комнате стоял просто невыносимый: чеснок, кислый сыр, лук… Настоящий бытовой ад!
И тут у меня окончательно сорвало все предохранители в процессоре. Прямо на лбу у этого гробовщика начала стремительно расти огромная, уродливая шишка. И, боже, она шевелилась изнутри! Что это за хрен собачий?! Нарыв с влажным хрустом лопнул, и со лба благообрядца прямо в его посудину с едой живой лавиной посыпались белые, склизкие, извивающиеся опарыши! Их там было не счесть, они копошились сплошным ковром! Меня скрутил дикий рвотный рефлекс, а этот монстр даже бровью не повел. Он вообще не обратил внимания на червей! Он просто продолжил спокойно жрать ложкой прямо из котелка, лопая этих опарышей вместе со своей кашей. А потом, словно рыба, которая резко вильнула хвостом в ледяной воде Сейни, он странно, судорожно дёрнул плечами и вперился своими мёртвыми окулярами в моё лицо.
— Выпустите меня отсюда! Что вы творите! — я снова пытался сотрясать этот дикий ужас вакуума.
Но старик даже не шелохнулся на мои крики. Он спокойно отложил ложку,  взял в руки пучок сухого болотного камыша, медленно макнул его в ржавую банку с черным, тягучим мазутом и плавно вывел на крышке ящика букву «Л»… У меня во рту  прошёл сухой мороз. Я понимал, что это имя будущего хозяина гроба. Камыш двинулся дальше, оставляя жирный, пахучий нефтяной след…
Благообрядец вдруг замер. Он медленно отложил свою кисть, наклонился к полу и с диким, зловещим прищуром посмотрел прямо мне в глаза. На его роже проступила жуткая, понимающая ухмылка. Он сплюнул на пол и выдал глубоким, прокуренным басом прямо мне в темноту:— Гробового здравия тебе, карасик мой… И в ту же секунду я скользнул взглядом вперёд. На внутренней стороне гробовой крышки было прибито старое, треснувшее, помутневшее зеркало. В этом ржавом зеркальном отражении я отчетливо, в деталях увидел себя. И вот тут меня прошиб такой дикий, леденящий душу высоковольтный разряд, что у меня чуть яблоки из орбит не выскочили. На меня смотрела жирная, склизкая речная рыба, которая в ужасе открывала рот и бешено виляла хвостом в мазутной жиже… Боже, я в теле карася! Как?!
Сквозь мазутный туман я отчетливо разглядел, как на свежеструганной деревянной крышке ящика дед плавно вывел следующую жирную черную букву «О», а за ней уверенно выстроились остальные: «В», «Е», «Ц», «Ъ»... ЛОВЕЦЪ. Паника взорвалась в башке сплошным багровым капслоком. Я забился в диких конвульсиях, чувствуя, как ржавый стальной крюк намертво стягивает мои губы. Крика не было, наружу рвался только сиплый, кастрированный хрип, но внутри себя я орал так, что рушились вселенные. Я понимал, что этот прощальный сундук колотят прямо по размеру моего хребта. Мой мозг, привыкший решать любые проблемы наглым перетиром, судорожно пытался нащупать выход:
— Мужик, тебя кто нанял?! Слышишь ты, пень замшелый, притормози! Я заплачу тебе, слышишь? Я заплачу тебе в три раза больше, чем тебе за меня дали! У меня есть заначка, я всё отдам! Сними меня с этого крюка, мы перепишем договор! Я верну вам все бумаги, до единого листа верну, чистые, с печатями! Никто ничего не узнает! Не надо гвоздей, слышишь, образина седая?! Договоримся!..
Дед даже бровью не повел. Он не собирался договариваться. Ему не нужны были мои бумаги, ему плевать было на мои деньги — в его мире вообще не существовало такого товара, которым я мог бы оплатить этот деревянный ящик. Старик только ухмыльнулся, обнажив желтые пни зубов. Медленно, по-хозяйски он зачерпнул кружкой ледяную воду из ржавого ведра, набрал полный рот и со всей дури окропил меня — шумно, с шипением опрыснул ледяной водяной пылью прямо в лицо.
БАХ! — ледяные капли обожгли кожу. Этот всплеск с хрустом расколол мою память, швырнув меня на двадцать лет назад, на залитый солнцем деревянный мостик озера  в Магати. Я вспомнил, как пацаном ходил на рыбалку. Я ведь брезговал есть эту вонючую озерную рыбу, она мне даром была не нужна. Я ловил её ради чистого, сытого интереса и незнакомого мне тогда чувства власти. Вытаскивал карасиков из воды, глушил их с размаху о прибрежные валуны или просто живьем, подбрасывал высоко вверх, в раскаленное небо — прямо в когти кружащему над озером черному коршуну. Вода тогда брызгала с их хвостов точно так же... Мне нравилось быть тем, кто решает, сколько минут проживет этот чешуйчатый мусор. Воспоминание погасло, и я впервые побеждено опустил взгляд вниз, принимая своё новое тело и участь.  Рук не было. Ног не было. Вместо них на грязном линолеуме беспомощно ходили ходуном два склизких плавника... До меня допёрло всё. Дед пришел за уловом. И мостик из детства стал моим гробом.
Щёлк! Картинка мгновенно схлопнулась, рассыпавшись на миллионы звездных пикселей. В нос со всего размаха ударил сумасшедший, обалденный, до дрожи знакомый запах. Запах свежеиспеченной рыбы. Этот аромат был настолько густым и реальным, что у меня мгновенно рот наполнился голодной слюной. Я резко открыл глаза. Никакого мазута. Никакого гроба. Я лежал на старой деревянной кровати в нашем теплом деревенском доме в Магати. Из кухни доносился глухой стук посуды и тихий, родной говор. Бабушка снова стояла у плиты. По дому плыл этот нереальный, божественный дух — то ли она наваристую уху из свежего улова на Сейни забабахала, то ли на сковородке шкворчала жирная, хрустящая жареная камбала, истекая маслом.
— О-о-о-о, хорош… — блаженно пробормотал я, пытаясь сорвать себя с подушки, чтобы пойти на кухню. — Бабуля, ну ты даешь… Запах — просто отвал башки. Настоящая еда, наконец-то нормальная человеческая еда!
Я хотел нащупать ногами тапочки, но ноги снова не пошли. Я попытался протянуть руку к двери, но вместо этого наткнулся лбом на глухую, толстую, идеально ровную стеклянную стену.
Процессор в моей башне выдал экстренное заклинивание систем. Боже… Я смотрел на залитую утренним солнцем деревенскую кухню изнутри. Изнутри тяжелого, засаленного застекленного шкафа духовки. Жар под моим чешуйчатым брюхом нарастал с каждой наносекундой, а сводящий с ума аромат свежежареной рыбы, от которого я только что исходил слюной, шел… от моей собственной шковрчящей на железе карасиной кожи.
Шаги на кухне стали громче. К плите плавно подошли мать и бабушка. Они улыбались своими добрыми, родными, теплыми лицами. Мать протянула руку, взялась за бирюзовую пластиковую ручку духовки и потянула раскаленную дверцу на себя. Снаружи ворвался поток прохладного комнатного воздуха, и мать ласково, по-домашнему тихо произнесла:
— О, гляди-ка, бабушка… А карасик-то наш уже готов. Пора доставать.
Я в диком, первобытном ужасе судорожно рванулся всем телом прямо на раскаленном железе, истерично вильнув хвостом и захрустев обгорающими плавниками в кипящей жиже.
Мать и бабушка внезапно замерли, их лица исказились от жуткого, леденящего испуга, они в панике отпрянули назад, когда я крутанулся, и брызги кипящего жира долетели до их лиц, мгновенно спалив волосы на головах.    
Щёлк! Текстуры Симуляции с треском лопнули.
В нос ударил чистый, родной запах свежего постельного белья и стирального порошка.
И тихий, ласковый голос:
— Ебантейка, вставай, с добрым утром! Дзынь-дзынь-дзынь! Ты чего мокрый-то такой весь? Лежишь тут, блин, сырой, как рыба. Давай, ваставай. Мама завтра умерла, пора звонить... Дзынь-дзынь-дзынь! Тик-тик-так! Пора звонить... И не забудь эту  куклу....Она замёрзла...