О приметах водораздела между поздней античностью и средневековьем: Публичность

Дело в том, что классический античный Запад — что эллинский, что латинский, что варварский — был, не скажу демократичным, потому что демократия была только одной из форм правления — но публичным. Даже если правил царь, тиран или олигархи, они всё равно должны были объявлять свои решения, объяснять их и, что немаловажно, убеждать народ принять их. Потому что прямая силовая тирания над народом, как правило, заканчивалась крайне плохо.

Поздняя античность в виде эллинистических государств и Римской империи, на самом деле, ничего совсем уж радикально в этой схеме не поменяла. Легитимность божественных и богоданных монархов по-прежнему обеспечивалась тем, что правительство всячески показывало, что действует от имени, по поручению и на пользу народа.

Народ этот, естественно, представлял собой не всё население, а свободных граждан. Причём у варваров, зачастую - и полусвободных, но вооружённых.  Решающий голос о том, кто будет королём или императором, разумеется, был за армией, и надо отметить, что это создавало опять-таки не военную демократию, но военную публичность. То есть император, по крайней мере, должен был обеспечить себе ситуацию, когда войска не кричат «Долой!».

Достигалось это многими путями, но ключевыми частями античной публичности были церемонии, в ходе которых демонстрировались достижения правителя. Чтобы народ чувствовал, что он влияет на свою же жизнь - была вторая часть: суды. Кроме этого, сохранялись, уже в виде скорее пережитков, но тем не менее достаточно значительные, традиции совета с представителями народа самого разного типа.

Рим, как известно, состоял из народа и сената - как сословий. Деление это сохранялось крайне долго - если не фактическое, то психологическое. Если с сенатом никаких проблем не было — в крайнем случае, можно было изъять коней у какой-нибудь алы, а позже схолы и составить сенат из них — то с народом была просто беда!Трудно без интернета или хотя бы радио разговаривать с людьми, которые живут от Британии и до Сахары, не докричишься. А ведь нужно было не только достучаться до всех граждан, но ещё и получить от них внятный отклик. Тем не менее, что интересно, римляне очень неплохо с этим вопросом справлялись.

Как? Отказались от попыток говорить со всей империей одновременно.
Зато поочерёдно общаться со своими владениями у императоров получалось весьма недурно, и людям это нравилось!

Итак, начну я, пожалуй, с такой интересной штуки, как городские посольства. Внутри большого государства города тоже были как бы всё ещё государствами, пускай подчинёнными Риму. Они имели полное право отправлять посольства друг к другу и, естественно, в центр, в Рим. Так и общались. Есть какие-то проблемы — приезжает группа людей. Классический состав — трое. Это, естественно, не считая слуг, это именно послы. Трое нужны для того, чтобы один человек не мог передумать, переврать мандат, наговорить того, что горожане на самом деле не говорили, сойти с ума, в конце концов, и наплести невесть чего. Поэтому для верности всё-таки считалось хорошим послать троих. Больше считалось расточительным. Кроме того, принимающей стороне было некогда выслушивать многие речи - много было в Римской империи городов. Один посол, я уже говорил, ненадёжно, два могут поссориться, разойтись во мнениях и не образовать большинства. Хотя бывало, что ездили пары или одиночки, особенно от небольших селений.

Более того, города начали, так же как и в доримскую эпоху, снова объединяться в федерации, часто в рамках провинции, для того чтобы посылать совместные посольства. Так было, во-первых, дешевле, а во-вторых, когда 10–15 городов, а то и 30, присылали посольства, на них, конечно, имперское правительство обращало большее внимание, чем на одинокого ледащего посла из какой-нибудь галльской полудеревни. Таких почти наверняка принимал лично император, а не передоверял эту обязанность префекту претория, как нередко случалось в поздней империи. Впрочем, большинство вопросов всё равно префект претория и решал.

Иногда правом посольства пользовались даже части городов, особенно если города были большие и заслуженные. В историю вошёл, например, приём посольства от квартала Дельта города Александрии Калигулой. Началось бодро и оптимистично, закончилось в стиле Гашека: "цезарь замяукал и запустил в послов чернильницей". Если верить Светонию, они очень уж затянули разговор. Доложились бы минут за десять, похвалили бы Калигулу, он бы их погладил по головке, и всё бы закончилось. А они вздумали ему часовые нотации читать! Итог: сначала гонения, потом восстание, потом подавление этого восстания, ну и, в общем-то, квартал Дельта после этого уже кварталом Дельта не был.

Как правило, посольства были гораздо более удачны. Собственно говоря, посольства сводились к варианту: «Вы про нас совсем уж не забывайте, вот наше изъявление верности, ура, ура, ура». Дальше следовали подарок и отдарок, причём если у императора или префекта не было денег, города охотно брали своё торговыми привилегиями. Иногда говорили почти прямо (но на языке панегирика): «У нас есть вот такие беды. Помогите, милостивые, нам с ними, пожалуйста». Чаще всего помощь должна была заключаться в снижении налогов, и, обычно она даровалась.

Более редким случаем был тот, когда город мог лоббировал кого-то из своих граждан. Посольство просило, чтобы заслуженного человека приняли куда-то на службу, повысили, дали почётный титул. Это тоже делалось, тоже принималось. Обычно стоило денег, хотя бы в виде почётного венка императору. Именно в римские, а не те, которые именуются византийскими, времена, города тратились всерьёз, соревновались в щедрости, чтобы их лучше заметили. Это хорошо пополняло казну, но порождало злоупотребления и желание города как следует выдоить.

Чтобы такое "соревнование" не порождало недовольства, было решенорегламентировать процесс и сделать стандартным верноподданнический подарок. Ровно фунт золота, ни больше, ни меньше, в виде венка, который подносился императору. Император знал, что город ему лоялен и, грубо говоря, голосует за него.

Кстати, известны случаи, когда императоры сами давали деньги обедневшим городам, чтобы те могли сделать такое подношение.

В тех случаях, когда возникало что-то вроде гражданской войны, императоры были просто вынуждены вести своеобразную предвыборную кампанию, чем-то напоминающую американские праймериз: объезжать всё вокруг и собирать знаки верноподданности. То есть когда, по крайней мере, никто не орёт сильно против, это считалось уже хорошо. Когда же устраивали действительно какие-то знаки твёрдой поддержки — вигилы стучали копьями по щитам, граждане танцевали на улицах, во всех окнах зажигали лампы — это считалось очень хорошим знаком и записывалось отдельно. А империя... смотрела и считала. Кто собирал больше аккламаций, у того больше поддержка и войско сильнее будет. Потому исход столкновения зачастую бывал решён именно этим территориальным контролем и аккламациями.

И удержание одного Константинополя или, скажем, Рима в период, когда Западная империя ещё существовала, совершенно не гарантировало победы. Можно было вполне набрать провинциальных аккламаций, убедить всю империю, что твоё дело верное, а дело вот этого типа, который сидит в столице, абсолютно пропащее. И так победить, причём сравнительно бескровно. То есть случалась ситуация, когда защитники говорили: «Да ну его, мы проиграли, если нас помилуют — всё, расходимся». Правда, проигравший кандидат вместо того, чтобы обращаться к своей команде с утешительной речью, как правило, принимал участие в церемонии триумфа победителя. Кого везли на осле задом наперёд, кого вели в цепях, кто смотрел триумфальные игры в роли подставки для ног триумфатора.

Казнили, правда, не всех. Были случаи, когда бывшие императоры, пав в ноги победителя, получали прощение и даже назначение на должность.

И всё-таки именно с народом города Рима и Константинополя пытались разговаривать более или менее напрямую. Например, римский император во время триумфа мог, как Феодосий, пройти по городу пешком, без колесницы, и на каждой площади разговаривать с гражданами. Естественно, что всё старались выкручивать так, чтобы всё было благоприятно для императора: были подсадные человечки, были заранее заготовленные вопросы. Римская публичность хорошо управлялась, но тем не менее периодически вылезало что-то или несимпатичное, или, наоборот, что-то внезапное.

Большинству августов ходить пешком по городу было лень, потому в Константинополе завели традицию разговаривать с фанатами на ипподроме. Идея оказалась неудачной:  фанаты любили драться друг с другом, поэтому политические партии мало того что оказались очень драчливыми, так они ещё друг дружку постоянно колотили, когда не объединялись против императора. С другой стороны, император мог, буквально выйдя из своего дворца, официально поговорить с "народом Рима". Это казалось правильным, стало почти конституционным - в результате болельщики превратились в настоящие политические партии, точнее, в смесь даже, пожалуй, партий и то ли мафиозных групп, то ли милитаризированных группировок. Вооружены они были довольно хорошо, а потому даже те усобицы, которые не считались мятежами и восстаниями зачастую напоминали штурм столицы вражеской армией. В общем, тот случай, когда публичность городу на пользу не пошла.

Главное же, что такая псевдопубличность не шла на пользу и всей империи. Ну что это такое — люди, влезающие в один стадион, по сравнению со всей империей? Нет, ты вылези из своей столицы и объезди всю страну! Побывай в каждой провинции! Посольства-то, в конце концов, это представители по преимуществу имущих классов - у кого есть деньги на посольство. Правда, должен сказать, что преимущественно, но не исключительно. В некоторых городах плебс имел право отправлять отдельное от нобилей посольство, но это, опять-таки, беднякам надо было как-то сорганизоваться, договориться друг с другом, скинуться. И потом ещё суметь пробиться к императору.

Кроме этого, императоры производили публичное воздействие на людей разными другими способами. Происходили демонстрации чего-то, те же военные трофеи привозились в цирк, показывались, это можно было делать без всякого триумфа — типа «у нас всё хорошо». Вот можно было и не военные выставки устраивать, опять-таки. Гладиаторские бои ушли в прошлое, а всякого рода представления народ по-прежнему любил. И очень любил, когда власть что-то показывает актуальненькое, а то и полезное. Поэтому церемониал был развит, все важные события в жизни императорской семьи выставлялись наружу, часто и назначения. К примеру, варварский вождь, приносящий присягу императору, — это не где-то там во дворце, это опять-таки на ипподроме с десятками тысяч человек. И он туда приходил, кланялся, а если бывший враг - каялся, падал в ноги, прах целовал. Его поднимали, опоясывали мечом или плащ должностной возлагали на плечи всё, свой!  Красиво.

После восстания "Ника" императоры как-то разлюбили разговоры на ипподроме, а контакт с населением Константинополя те же Юстиниан с Феодорой иметь хотели. Святая София,  огромный храм — он для них был не роскошью, он для них был практической необходимостью. Важные  церемонии начали проводиться там, там объявления делали, с амвона или со ступеней. 

Кроме этого, до народа старались достучаться, например, чеканкой монет. Монеты-то они очень много где добираются и по всем рукам ходят, даже за границами империи. В вестготском королевстве, например, своей мелочи чеканили недостаточно, и имперская ходила отлично. Поэтому чеканка монет к каким-либо событиям, в качестве напоминания о них, своей пропаганды, тоже была, и это тоже был элемент римской публичной власти.

Но, собственно говоря, главной частью античной публичности были наместники, правители городов и, самое главное, судьи. Они обязаны были принимать решения публично. Совещаться могли закрыто. Вести процесс - уже не совсем, всё следовало записывать, чтобы потом любой мог посмотреть - так что со сменой открытых слушаний времён старого Рима на либеллярный процесс публичность как бы не выросла! Решение же в любом случае должно было оглашаться публично, со всеми желающими, которые хотели бы слушать.

Именно присутствие крупной народной массы в известной степени ограничивало произвол римского, позже византийского чиновника. Больше того, примерно такой же механизм работал и у завоевавших Западную Римскую империю варваров. Там вообще было реально получить копья в гузно. Например, вестготский король, проигравший франкам и сдавший им большую часть Галлии, так и не смог объяснить своему войску, что он на самом деле хороший и что поражение от него не зависело. И его убили, и короля выбрали другого.

Так оно и шло. Только шутка в том, что если в империи самая верхушка была заинтересована в том, чтобы ниже их публичное начало существовало именно потому, что оно ограничивало и злоупотребления против императорской власти и правительства. Труднее воровать на тысячах глаз, уж кто-нибудь да доложит. Заговоры тоже трудно устраивать когда кругом глаза и уши.

А вот в варварских королевствах разложение этого института пошло гораздо быстрее. Там как получалось? Для начала надо было понять, кто, в общем-то говоря, народ. Вот римляне были завоёваны, поэтому в некоторых варварских королевствах римляне в народ не входили. Соответственно, там всё достаточно скоро свелось к совещанию военной элиты. Отсеять нижние чины было проще. Скоро, за жалких триста лет, всё свелось к кулуарному принятию решений, а тем, которые внизу, уже ничего не объясняли. Им, зачастую, и объявить ленились.

Был другой и вариант эволюции. У тех же вестготов развитие шло в обратном направлении, в римском. Там очень серьёзно сдвинулась ситуация, когда местные короли перешли из арианства в католицизм и начали считать, что готы и римляне — это одно и то же, один народ. Нет, естественно, имперских римлян они своими не признавали, императору не подчинялись. А вот местные, кого завоевали — да, тех признали своими. В результате им тоже пришлось решать проблему, как разговаривать с миллионами испанцев вместо ста тысяч готов. У готов было как?Вычти женщин, вычти детей, тех, кто на службе, и получается, что собрать всех на большом поле для чего-то публичного вполне реально. А тут внезапно раз — и у нас миллионы этих самых человечков. И с ними надо говорить.

И надо сказать, что хотя Юстиниан крупно обидел вестготов, отобрав у них кусок территории, это вызывало уважение, поэтому методику переняли у него. Никаких димов, цирковых партий и прочего создавать не стали. Вместо этого додумались до прекрасного: ввели мирян в состав церковных соборов. Ну и, соответственно, для более низких уровней христианская община тоже получила права и по сути стала заменять собой муниципальную гражданскую общину римского мира. Потому что входить в римский институт, который подразумевал в числе прочего выплату налогов, — а у готов по этому вопросу были льготы, — готам не хотелось. Ну а раз уж у них вера общая, то они, естественно, в церковную общину входили как бы автоматом.

Отсюда очень большой вес епископа вестготской Испании. Именно епископ был обязан разговаривать со своей общиной, и, между прочим, выпереть его могли. Да, это оформлялось через собор, но они происходили достаточно регулярно, а миряне в состав Соборов вошли. Прецеденты были. Например, зажравшийся епископ начинал слишком много драть за визиты свои в приходы. А он нужен, потому что священники — человеки, они умирают, уезжают, болеют, получают повышения в епископы, уходят в монастыри. Кто новых делать будет? Епископ обязательно должен приехать, да - причём, по канону, аж трое? А он сидит у себя в епархиальном городе, пузо чешет. И говорит: «Нет, не приеду, пока вы мне не заплатите за каждого рукороложенного священника столько-то солидов». Весело, правда?

Таким образом публичность, что в церковной жизни, что в гражданской, у вестготов сохранялась достаточно долго, но и у них она начинает сокращаться, хотя и очень незадолго до арабского завоевания. Нет, она не уходит совсем, но её начинают ограничивать.

Для начала в суды запретили являться всем, кому не попадя. Ограничились, с одной стороны, только представителями тяжущихся сторон, а с другой стороны, и их число не то чтобы ограничили, но потребовали, чтобы было равное количество. А то, понимаешь, неинтересно, одни перекричат других, или мордобой начнётся, потому что одна сторона решит побить другую, потому что их больше... В общем, обоснование придумали. Но так или иначе доступ на судебное заседание резко сократился.

Потом потихоньку суд начал переходить к магнату, однако надо сказать, что тут ещё сохранялся большой пережиток в том, что разбирательство всё ещё проводилось публично. Так, например, долго было и в англосаксонской Англии - разбирательство вёл феодал или его представитель, но это, по крайней мере, происходило публично.

Тем не менее, это были уже последние проблески посреди европейского средневековья.

Публичность у римлян, у вестготов и в несколько меньшей степени у франков сохранялась примерно до восьмого века. У франков она заканчивается, точнее, резко ослабевает, с пришествием Каролингов. У вестготов, естественно, с арабским нашествием — те, которые отступают, превращаются в осаждённые горные крепости, там не до особой демократии, не до публичности в том числе. У византийцев это дело тоже полностью не уходит, но тоже резко сокращается после основных арабских завоеваний, то есть опять-таки в начале VIII века. Поскольку общество меняется не мгновенно, то можно сказать, что инерция действительно могла тащить элементы общественного устройства и восприятия того, как правильно делаются дела, действительно где-то до 800 года. То есть до коронации Карла Великого.

Так что по этому показателю раздел между поздней античностью и средними веками, и между римским миров и будущей Европой проходит примерно по 800 году.

Собственно, Европа при всей своей дальнейшей эволюции, при всей популярности теории общественного договора, вот этого античного и позднеантичного убеждения в том, что народ нужно информировать и убеждать, близко не восстановит.

Поворот от "убеждать и вести" сперва к "игнорировать быдло", о чём в античности только мечтали отдельные олигархи, а потом к "обманывать и использовать" оказался необратим.