Лоснящееся крылышко судьбы

Бубенцы весело звенели, на всю округу заявляя, что вот он, своей великолепной персоной, мчится в санях сам Онегин.

Однако мужчина в шикарной собольей шубе и не менее выдающейся шапке, был хмур и задумчив, совершенно не разделяя ликования звонких колокольчиков, щедро усеянных на красной дуге. В руках Онегин держал стеклянную банку на пол литра, в ней находилось что-то зелёное. Содержимое было столь туго набито в небольшой сосуд, что постороннему с трудом удалось бы узнать в этой смеси, нарезанные и законсервированные кабачки.

Руки с закруткой поднялись на уровень глаз, карий взгляд пристально всмотрелся в место чуть ниже середины банки. Онегин обречённо вздохнул:

— Ну, конечно, муха!

Его зычный поставленный голос оперного певца предсказуемо заполнил все окружающее пространство и даже перекрыл раздражающий, неуместно довольный сейчас перезвон бубенцов.

Вот как? Как он должен вручить это даме? Мало того что обещал настоящий целый кабачок, как летом, так ещё и эта муха! Ценный презент, ничего не скажешь.

Перед тройкой лошадей пролетела какая-то тень, те резко вздрогнули, попытались разбежаться в разные стороны. Бубенцы устроили какофонию тонкого звучания, которой вторил писклявый голос возницы:

— А ну, стоять, шельмы! Ишь зайца шуганулись. Тпрууу!

Во время конного концерта в санях произошла своя постановка, тянущая на целую трагедию.

От резкой тряски из рук Онегина выскользнула банка и с громким хрустом разбилась, упав на ребро соседней скамейки. Содержимое разлетелось во все стороны зелёным фонтаном. В воздухе запахло летней свежестью.

Сам Онегин боролся с шапкой, съехавшей ему на глаза так, что он никак не мог извлечь из нее голову. Поэтому не чувствовал запаха лета и не видел красоты овощной картины неизвестного художника, чьи амбиции явно кричали о том, что самое главное для него — эпатировать публику.

Но вот соболий мех шапки остался крепко зажат в ладонях, украшенных массивными перстнями, а освободившийся из плена, Онегин со взглядом детектива, расследующего сложное дело, уставился на свои колени.

Там, прямо на богатой мягкой поверхности шубы, ярким жирным пятном смотрели на него два кусочка кабачка. Самое неприятное, сверху на них, пристально вглядываясь в глаза мужчины, сидела черная муха. Крылышки ее красиво переливались на солнце маслянистыми разводами, тело лоснилось. А взгляд… Этот взгляд насмешливо говорил, нет, даже кричал:

— Ну какая тебе Оленька? Ты хоть знаешь, что ей только семнадцать стукнуло? — после чего донеслось совсем уж обидное: — Старый хрыч!

— Не такой уж я и старый! Мне всего-то сорок четыре! — вспылил Онегин. — И я крайне выгодная партия. Я покажу ей Париж!

— Париж он ей покажет, как же, — продолжала издеваться муха, поблескивая на солнце. — Только показать и можешь.

— Ну это уже совсем ни в какие ворота! — взорвался мужчина.

Успокоившиеся было лошади и возница снова крупно вздрогнули от яростного раската голоса их хозяина. Сани встали как вкопанные. На многие километры вокруг был виден лишь белый наст снега, ослепляющий своим блеском. Тишина стояла мертвая, только кони разряжали ее недовольным похрапыванием.

Онегин вскочил на ноги, остервенело отряхивая шубу и сбрасывая с себя треклятую муху. Потом он с особенным удовольствием раздавил ее своим богато вышитым сапогом. Осмотрелся, вдохнул морозный воздух с примесью свежего кабачка и зычно пробасил:

— Микитка, воротай взад. Домой поедем!

Возничий едва заметно качнул головой. Ему было не привыкать к изменчивому, словно у барышни, настроению хозяина, может, потому тот до сих пор бобылем и ходил. «Боится он их, женщин-то, — думал про себя Микитка, — и то правда, остерегаться стоит, а то вот так загребут всю твою жизнь в свои ручищи,» — обречённо вздохнул он, натянул поводья и развернул коней.

Веселая трель бубенцов снова разрезала молчаливое пространство белых полей. На душе Онегина стало свободно и радостно:

— А и сам в Париж скатаюсь, — с улыбкой решил он.

И задорно затянул свой главный хит: «Бубенцы, бубенцы радостно звенят…»