Четыре романа против «нормального мира»: зачем читать Луиса Карлоса Фрейтаса

Много ли мы в России знаем о современной бразильской литературе?

Вопрос кажется простым, пока не попробуешь назвать несколько бразильских писателей последних десятилетий, которых действительно читал по-русски. Латинская Америка для русского читателя по-прежнему гораздо легче ассоциируется с литературой испаноязычной: с Борхесом, Кортасаром, Маркесом, Варгасом Льосой. Бразилия — огромная страна с собственной литературной историей, собственным вариантом португальского языка и совершенно особым культурным опытом — остается гораздо менее знакомой территорией.

Именно поэтому для меня издание на русском языке четырех романов Луиса Карлоса Фрейтаса — не просто выпуск четырех новых книг. Это попытка открыть еще одну дверь в современную бразильскую литературу.

Сегодня по-русски можно прочитать четыре его романа:

«Слепой полет в мертвой зоне»
Homo Perturbatus
«Никто»
MoriMundo

Четыре очень разные книги. Но если прочитать их вместе, становится заметно, что перед нами не случайный набор сюжетов, а единый авторский мир.

Человек, которому тесно в обществе

Фрейтаса постоянно занимает один вопрос: что общество делает с человеком — и что остается от человека после этого воздействия?

Его герои неудобны.

Они не умеют или не хотят правильно встроиться в существующий порядок. Они сомневаются там, где от них ждут согласия. Думают там, где проще подчиниться. Нарушают правила, иногда разрушают собственную жизнь, бывают смешными, жестокими, несправедливыми, одержимыми, несчастными.

Фрейтас не пишет жития праведников, восставших против плохого мира. Его человек сам заражен болезнями общества, против которого бунтует.

Именно поэтому его проза интереснее простой социальной публицистики.

В «Слепом полете в мертвой зоне» Мариано Жодини — человек, оказавшийся одновременно внутри общества и вне его. Бывший журналист, пьяница, интеллектуал, беглец, разрушитель собственной жизни, он постоянно пытается понять устройство мира, которому не может найти оправдания. Здесь возникает и отчетливый русский литературный след: Достоевский не только присутствует непосредственно в круге чтения героя — сама конструкция человека, мучительно превращающего идею в вопрос собственного существования, неизбежно вызывает русские ассоциации.

Но назвать Мариано «бразильским героем Достоевского» означало бы упростить роман.

У Фрейтаса другая социальная температура, другая телесность, другое пространство. Рядом с философским монологом существуют бар, алкоголь, сексуальность, бедность, преступление, провинциальная Бразилия, семейная тайна, криминальная среда. Экзистенциальный роман то и дело превращается в нуар, исповедь — в авантюрное повествование, а социальная критика — в почти болезненное исследование человека, который уже не понимает, является ли он жертвой окружающего мира или одним из его симптомов.

И это различие принципиально.

Homo Perturbatus: когда нормальность становится заболеванием

В Homo Perturbatus Фрейтас переворачивает привычный диагноз.

Кто здесь действительно болен — человек, не приспособившийся к обществу, или общество, к которому успешный человек обязан приспособиться?

Тражано с детства читает, наблюдает, задает вопросы, не любит пустой болтовни и испытывает почти патологическую потребность понимать происхождение вещей. Автор иронически придумывает для этого даже особое заболевание — «синдром голода знаний».

Но постепенно выясняется, что настоящая опасность заключается совсем не в этом.

Взросление означает работу, конкуренцию, обязанности, нехватку времени, потребление, социальные роли. Человек, который когда-то смотрел на облака, читал и размышлял, становится функциональной частью механизма.

В этом одна из характернейших черт Фрейтаса: он любит доводить привычное понятие до логического переворота. «Нормальный» человек может оказаться наиболее глубоко деформированным. Успешная социализация — формой поражения. Приспособленность — потерей свободы.

Отсюда и сатирическая энергия романа. Деньги, потребление, цинизм, невежество превращаются почти в божества современного мира. Это уже не реализм в узком смысле слова, а философский гротеск.

И здесь очень легко совершить ошибку при чтении Фрейтаса: принять роман за прямой авторский трактат.

Его проза действительно бывает публицистичной. Она не всегда стремится к европейской холодности или недосказанности. Фрейтас способен говорить громко, спорить, преувеличивать, превращать мысль в гротеск. Но именно столкновение идеи с живым, слабым и противоречивым человеком удерживает лучшие страницы его романов внутри литературы.

«Никто»: общество ставит диагноз

В романе «Никто» вопрос о нормальности становится еще жестче.

Герой, называющий себя Никто, оказывается в Санатории Бразилия. Само название пространства уже превращает психиатрическую лечебницу в модель значительно большего мира.

Общество решает, кто нормален.

Общество определяет, кого следует изолировать.

Общество обладает языком диагноза, законом, учреждением, охраной и правом назвать человека опасным.

Но кто поставит диагноз самому обществу?

Исповедальный голос Никто соединяется с историями других персонажей — Ещёодного, Надежды, Бенвиндо. Сиротство, бедность, унижение, насилие, вера, предательство перестают быть частными биографиями и постепенно складываются в коллективную историю людей, которых нормальный мир вытолкнул за собственные границы.

Название романа поэтому следует понимать буквально и одновременно метафорически.

«Никто» — имя человека, лишенного общественно признанной идентичности.

Но «никто» — еще и результат социальной операции. Человека можно сделать никем.

Можно лишить его голоса, репутации, права определять самого себя. Можно объявить ненормальным, ненужным, опасным. И тогда одна из постоянных тем Фрейтаса — конфликт личности и общественной нормы — приобретает институциональную форму.

Если «Слепой полет» исследует бегство человека из мира, а Homo Perturbatus — его превращение в часть общественного механизма, то «Никто» показывает следующий шаг: общество получает право определять саму меру человеческой нормальности.

MoriMundo: когда умирает уже не человек, а мир

В MoriMundo масштаб снова меняется.

Перед нами уже не только судьба отдельного человека, но социально-философская антиутопия.

Город разделен на Рай, Лимб и Ад. Социальная иерархия получила буквальную географию. В одном пространстве живут привилегированные, в другом — те, кто обслуживает существующий порядок, в третьем — вытесненные за его пределы.

Культура становится подозрительной. Чтение — опасным. Закон существует, но все меньше совпадает со справедливостью. Государственные структуры приобретают гротескные очертания, а бюрократия перестает быть просто аппаратом управления и становится способом определения допустимого человека.

Особенно важен образ книги.

Человек с книгой здесь уже потенциальный нарушитель.

Это чрезвычайно фрейтасовский мотив. В Homo Perturbatus чтение было признаком странности Тражано. В MoriMundo культура становится почти подпольным способом сопротивления окончательному превращению человека в функцию.

Однако роман не сводится к формуле «плохая власть против хороших людей».

Ад не населен исключительно праведниками, а наверху находятся не картонные демоны. Насилие проникает во все слои общества. Униженный человек не становится нравственным автоматически. Жертва способна быть жестокой. Именно поэтому главный вопрос книги — не только политический.

Можно ли сохранить способность быть человеком внутри мира, который сам постепенно утрачивает человеческое?

Название MoriMundo — авторский неологизм — здесь оказывается почти диагнозом: умирающий мир.

Но пока в нем сохраняются любовь, сострадание, память, чтение, сомнение и способность отказаться от предписанной роли, смерть этого мира еще не окончательна.

Четыре книги — один большой роман о современном человеке

Если поставить четыре книги рядом, становится видна внутренняя архитектура прозы Фрейтаса.

В «Слепом полете в мертвой зоне» человек бежит.

В Homo Perturbatus человек приспосабливается — и теряет себя.

В «Никто» общество объявляет его ненормальным и изолирует.

В MoriMundo сама система пытается определить, какой человек вообще имеет право существовать.

Именно здесь, мне кажется, находится центр творчества Луиса Карлоса Фрейтаса.

Его интересует не абстрактная политика и не социальная критика сама по себе. Его настоящий предмет — производство человека обществом.

Какие наши желания действительно наши?

Где заканчивается необходимая совместная жизнь людей и начинается принуждение?

Кто определяет нормальность?

Почему потребление способно заменить смысл?

Почему человек соглашается на собственное подчинение?

Что происходит с теми, кто отказывается?

И наконец: существует ли внутри человека территория, которую общество не может окончательно колонизировать?

Эти вопросы, разумеется, не принадлежат одной Бразилии. Именно поэтому Фрейтас способен быть интересен читателю в России.

Но ответы его глубоко бразильские.

Почему Бразилию нельзя переводить как Россию

Здесь начинается отдельная история — история перевода.

Литературный перевод вообще не заключается в замене португальских слов русскими. В случае Фрейтаса это особенно заметно.

Бразильский португальский существует внутри иной социальной и культурной системы. Другие отношения между разговорной и литературной речью. Другой ритм диалога. Другие способы ругаться, шутить, обращаться друг к другу, обозначать социальную дистанцию. За словами стоят реалии бразильской повседневности, религии, классовых отношений, городской жизни, государственного устройства.

Даже имя персонажа уже требует решения переводчика.

Но гораздо труднее передать не имя, а голос.

Уличная речь бразильца не должна неожиданно превращаться в говор жителя российской глубинки. Бразильская бедность — не русская бедность. Бразильская бюрократия — не советская бюрократия. Фавела — не русский «неблагополучный район». Католическая, протестантская и народно-религиозная образность не может автоматически заменяться привычными русскому читателю православными ассоциациями.

Самая опасная ошибка — сделать иностранного автора слишком знакомым.

Парадокс хорошего перевода состоит в другом: русский текст должен читаться как литература на русском языке и одновременно не позволять забыть, что действие происходит в иной культуре.

Есть и вторая трудность.

Фрейтас соединяет несколько речевых регистров: социальную прозу, философское рассуждение, гротеск, исповедь, публицистический нажим, уличный разговор, сатиру. Если всё это привести к одному красивому «литературному русскому», автор станет аккуратнее — и одновременно беднее.

Особенно опасно улучшать его там, где шероховатость является частью голоса.

Повтор не всегда следует заменять синонимом. Прямоту не всегда следует превращать в подтекст. Грубость нельзя автоматически смягчать. Публицистическую страстность нельзя делать академической, но столь же опасно усиливать ее и превращать роман в политический памфлет.

Переводчик здесь постоянно находится между двумя ошибками: сделать Фрейтаса слишком бразильским и непонятным — или слишком русским и потому уже не Фрейтасом.

Не магический реализм

Есть еще один стереотип, который мешает знакомству с литературой Латинской Америки.

Мы слишком долго привыкали ожидать от нее магического реализма.

Но Бразилия не обязана поставлять русскому читателю тропическую экзотику, карнавал и чудеса.

Фрейтас интересен как раз обратным.

Его Бразилия — это общество с болезненными классовыми различиями, политическими и бюрократическими институтами, городским насилием, бедностью, потреблением, средствами массовой информации, религией, одиночеством современного человека.

То есть перед нами одновременно очень бразильская и совершенно современная мировая проза.

Ее национальность проявляется не в декоративной экзотике, а в том, каким именно человеческим опытом проверяются универсальные вопросы.

И, возможно, знакомство с современной литературой другой страны начинается именно в тот момент, когда мы перестаем искать в ней подтверждение собственных представлений об этой стране.

Зачем Фрейтас нужен русскому читателю

Не потому, что это «бразильский Достоевский».

Не потому, что Бразилия — страна БРИКС.

Не потому, что российскому читателю положено расширять культурный кругозор.

И даже не потому, что современную бразильскую литературу у нас переводят недостаточно.

Все это вторично.

Фрейтаса стоит читать в том случае, если четыре его романа способны выдержать самый простой литературный вопрос: остается ли что-то существенное после того, как мы уберем национальную экзотику, биографию автора и издательскую историю?

Мне кажется, остается.

Остается человек, который не помещается в предназначенную ему ячейку.

Остается подозрение, что общественная норма не обязательно является нравственной нормой.

Остается конфликт свободы и приспособления.

Остается страх перед миром, в котором человеку всё чаще предлагают быть не личностью, а функцией — работником, потребителем, пациентом, избирателем, нарушителем, единицей статистики.

И остается вопрос, проходящий через все четыре книги:

что должно сохраниться в человеке, чтобы он, несмотря на всё, не превратился в Никто?

Ответа Фрейтас не дает.

И хорошо, что не дает.

Потому что литература начинается не там, где писатель знает правильный ответ за читателя, а там, где поставленный им вопрос продолжает работать после того, как книга закрыта.

Четыре книги Луиса Карлоса Фрейтаса на русском языке

«Слепой полет в мертвой зоне», Homo Perturbatus, «Никто» и MoriMundo переведены на русский язык и изданы.

Все четыре романа уже можно найти в продаже на российских маркетплейсах.

Для меня этот проект был прежде всего попыткой познакомить русского читателя с литературной Бразилией, которую мы знаем значительно хуже, чем нам кажется.

Начать можно с любой из четырех книг.

Но интереснее — прочитать все четыре.

Тогда за отдельными героями постепенно возникает сам Фрейтас — писатель, для которого современная цивилизация представляет интерес прежде всего в одном отношении: что она делает с человеком и сколько человеческого после нее в человеке остается.