Родольфо Фогвиль: писатель, которого России еще предстоит открыть

Есть странная несправедливость в том, как национальные литературы становятся известны за своими пределами. Несколько великих имен заслоняют целые поколения писателей, и постепенно начинает казаться, будто ими литература страны и исчерпывается.

Аргентинская литература для русского читателя — это прежде всего Борхес и Кортасар, в меньшей степени Эрнесто Сабато, Адольфо Биой Касарес, Мануэль Пуиг, позднее Сесар Айра. Между тем в самой Аргентине литературная карта второй половины XX века выглядит значительно богаче.

Одно из ее важнейших имен — Родольфо Фогвиль (Rodolfo Fogwill, 1941–2010).

Для широкого русского читателя это имя пока почти неизвестно. В самой Аргентине ситуация совершенно иная. Национальная библиотека Аргентины называет Фогвиля одним из фундаментальных авторов аргентинской литературы и общественной мысли последних десятилетий XX века; его архив хранится в Biblioteca Nacional Mariano Moreno, а в 2024 году ему была посвящена отдельная большая выставка Fogwill: muchacho punk.

Его прозу переводили на немецкий, иврит, французский, английский, португальский и китайский языки. В 2003 году Фогвиль получил стипендию Гуггенхайма, в 2004-м — Национальную литературную премию Аргентины. Среди его главных книг — Vivir afuera, La experiencia sensible, En otro orden de cosas, Urbana. Но самой известной и, вероятно, самой канонической его книгой остается роман Los pichiciegos.

Именно с него мы решили начать знакомство русского читателя с Фогвилем.

В нашем издании роман называется «ПИЧИ».

Война, из которой убрали героику

«ПИЧИ» — роман о Фолклендской, или, как ее называют в Аргентине, Мальвинской войне 1982 года между Аргентиной и Великобританией.

Но назвать эту книгу просто «военным романом» — значит почти ничего о ней не сказать.

Фогвиль написал ее в 1982 году, непосредственно в атмосфере происходившей войны. Ранние варианты текста уже циркулировали среди критиков и издателей до аргентинской капитуляции. Позднее Los pichiciegos стали восприниматься как одна из основополагающих литературных книг о Мальвинской войне.

Но Фогвиль сделал то, чего от писателя во время войны обычно меньше всего ждут.

Он отказался писать о героизме.

Его герои — аргентинские солдаты, которые не хотят погибать.

Несколько человек исчезают из собственной армии, уходят под землю и постепенно создают там особое сообщество — Пичисеру. Сначала это просто тайное убежище, потом почти самостоятельное маленькое государство. У него появляются собственные правители, запасы, система распределения, правила входа и выхода, наказания, санитарные нормы, контроль информации, тайные контакты с британцами и собственный язык.

Но Фогвиль не превращает их в романтическое братство дезертиров.

Пичи способны помогать друг другу и эксплуатировать друг друга. Они торгуют, лгут, договариваются, боятся, заботятся о запасах, принимают жестокие решения и готовы пожертвовать человеком, если считают, что иначе погибнет вся группа.

Пичисера спасает людей от большой военной системы — и постепенно начинает воспроизводить некоторые свойства той системы, от которой они спасаются. Именно эта двойственность была одним из центральных принципов нашего прочтения романа при переводе.

Война без гламура

Даже самая честная военная литература часто сохраняет своего рода эстетику войны. В ней остаются подвиг, трагическая смерть, товарищество, мужество, враг, память о павших. Война может изображаться чудовищной, но литература все равно способна придать ей величие.

Фогвиль отказывается и от этого.

У него смерть человека может соседствовать с разговором о сигаретах, сахаре, запасах топлива или количестве людей в убежище. Рана соседствует с бытовой необходимостью. Страх — с торговлей. Патриотизм — с необходимостью раздобыть батарейки. Люди мерзнут, едят, испражняются, занимаются сексом, считают запасы, слушают слухи и пытаются понять, сколько еще смогут прожить.

Фогвиль способен поставить рядом смерть, продукты, деньги, британцев, овцу и дерьмо — не меняя авторской громкости. В нашей переводческой матрице это специально зафиксировано как защищенное свойство романа: переводчик не имеет права восстанавливать привычную литературную иерархию «важного» и «неважного».

Именно поэтому его война так неприятно реальна.

Он не отводит взгляд от физиологии, но и не превращает физиологию в аттракцион.

Холод остается холодом. Голод остается голодом. Мертвый человек не получает автоматически возвышенного ореола только потому, что погиб на войне.

Самое трудное здесь — не добавить от себя эмоцию.

Фогвиль почти никогда не объясняет читателю, что тот должен чувствовать. Если человек погиб, повествование способно сразу перейти к сигаретам, запаху, углю или времени следующего выхода. Это не бесчувственность и не художественная ошибка, а принцип устройства романа.

Страшное становится страшным не потому, что автор написал: «Это было страшно».

Он просто показывает происходящее.

Война, в которой исчезает образ врага

Есть в «ПИЧИ» еще более радикальная вещь.

Фогвиль разрушает одну из основных конструкций военного сознания — автоматическое разделение мира на «своих» и «чужих».

Формально британцы — враги аргентинских солдат.

Но пичи довольно быстро обнаруживают, что британцы обладают тем, что им необходимо для выживания. С ними можно вступать в контакт. У них можно получать товары и информацию. С ними можно обмениваться.

И вдруг выясняется нечто почти неприлично простое: конкретному аргентинцу иногда рациональнее торговать с конкретным британцем, чем стрелять в него.

И тогда возникает вопрос, который Фогвиль нигде не формулирует как политический лозунг, но который пронизывает весь роман:

если два человека лично не хотят друг друга убивать, почему решение двух государств должно превратить убийство в их обязанность?

Именно здесь «ПИЧИ» выходят далеко за пределы обычной гуманистической формулы «война ужасна, потому что на ней гибнут люди».

Фогвиль ставит под сомнение саму систему требований, которую война предъявляет отдельному человеку: он обязан принять объявленную государством войну как свою, считать назначенного ему человека врагом, признать определенную территорию более важной, чем собственную жизнь, а отказ от участия — позором.

Пичи практически выходят из этой системы координат.

Они не хотят победить Великобританию.

Они хотят не умереть.

Почему роман 1982 года так остро звучит сегодня

Прошло больше сорока лет. Аргентинская военная диктатура ушла в историю. Мальвинская война давно стала предметом исследований, воспоминаний и национальной памяти.

Но «ПИЧИ» не превратились в историческую литературу.

Сегодня эта книга читается с такой непосредственностью, что временами приходится напоминать себе: текст возник в 1982 году.

Причина проста. Фогвиля интересует не только конкретная война между Аргентиной и Великобританией. Его интересует более общий механизм: как большая система заставляет отдельного человека принять ее цели за свои.

Что остается от слов о долге, героизме и национальной идее, когда человек замерзает?

Где заканчивается обязанность перед государством?

Является ли отказ погибать трусостью?

Имеет ли человек право не принять назначенного ему врага?

Что происходит с моралью, когда основной единицей измерения становится выживание?

Фогвиль не отвечает на эти вопросы трактатом и не пишет пацифистскую проповедь. Более того, критическая традиция вокруг Los pichiciegos подчеркивает как раз отсутствие прямого авторского тезиса: роман не стремится «доказать» читателю заранее сформулированную политическую истину.

Это и делает книгу сильнее прямолинейной антивоенной литературы.

Фогвиль не говорит: война плоха.

Он снимает с войны литературный грим — и предлагает посмотреть, что останется.

Кто такой Родольфо Фогвиль

Фогвиль вообще плохо подходит под привычный образ кабинетного писателя.

Он был социологом, преподавал в университете, занимался рекламой, маркетинговыми исследованиями, бизнесом и издательским делом. В конце 1970-х создал издательство Tierra Baldía, где публиковал других аргентинских авторов. Национальная библиотека Аргентины характеризует его одновременно как социолога, специалиста по рекламе и рынку, независимого издателя, поэта, романиста и политического аналитика.

Это важно для понимания его прозы.

Фогвиль смотрит на общество не только как литератор, но и как человек, привыкший видеть системы обмена, интересы, стимулы, рекламу, деньги, язык власти и способы производства общественных желаний.

Поэтому даже война у него быстро превращается в систему ресурсов.

Еда — запас.

Сигареты — товар.

Информация — ценность.

Новый человек — одновременно помощник и дополнительный потребитель.

Раненый — не только человеческая трагедия, но и проблема логистики.

Смерть — изменение численности группы.

Это может звучать жестоко, но именно так устроена внутренняя логика Пичисеры.

И Фогвиль не выносит своим героям приговор.

Он наблюдает, что происходит с людьми, когда официальная система больше не обеспечивает им выживание и им приходится создавать собственную.

Почему Фогвиль почти неизвестен в России

Здесь нужно говорить осторожно.

Фогвиль давно признан и переведен в других языковых культурах, но в русском литературном пространстве его присутствие крайне мало. По доступным мне библиографическим и открытым русскоязычным данным я не обнаружил устойчивой традиции его русских книжных переводов. Поэтому корректнее говорить не «никогда не переводился», а так:

для широкого русского читателя Родольфо Фогвиль остается практически неоткрытым автором.

И это особенно интересно потому, что перед нами вовсе не локальная аргентинская фигура второго ряда. Los pichiciegos сегодня называют классикой аргентинской литературы и одной из ключевых книг о Мальвинской войне; сам Фогвиль рассматривается в Аргентине как один из важных писателей и интеллектуалов своего поколения.

То есть мы имеем дело не с поиском экзотической редкости.

Мы имеем дело с реальной лакуной русского чтения.

Как мы переводили «ПИЧИ»

И здесь начинается уже наш собственный издательский эксперимент.

Фогвиля очень легко испортить хорошим русским литературным переводом.

Можно сделать его красивее. Можно заменить повторы синонимами. Можно превратить простые глаголы в более литературные. Можно добавить трагическую интонацию. Можно выстроить привычную русскую военную прозу с героизмом, товариществом и памятью о павших.

Получится хороший русский текст.

Но это перестанет быть Фогвиль.

Поэтому для перевода была создана специальная русская литературная матрица. Она не означает стилизации Фогвиля под конкретных русских авторов. Наоборот, правило было жестким: нельзя копировать индивидуальную лексику, синтаксис, метафоры и узнаваемый голос другого писателя. Матрица используется только как система литературных качеств.

Если условно выразить эти качества в процентах, получилась следующая система:

• Антон Чехов — 25%. Лаконизм, естественный диалог, подтекст и главное — отказ объяснять читателю эмоцию.
• Эдуард Лимонов — 20%. Энергия живой современной русской фразы, телесная прямота и отсутствие стыда перед грубой конкретикой.
• Александр Солженицын — 15%. Свидетельская точность, материальность военно-бытовой среды, внимание к устройству системы.
• Михаил Булгаков — 10%. Способность позволить абсурду проявиться через серьезно описанную действительность, не превращая сцену в сатирическую репризу.
• Александр Пушкин — 10%. Прозрачность предложения, ясность действия и отсутствие ненужной тяжести.
• Михаил Шолохов — 10%. Социально различимая устная речь и способность слышать коллективный многоголосый разговор.
• Виктор Пелевин — 5%. Умение увидеть систему за бытовым абсурдом, но без концептуальных шуток, современного сленга и афористичности.
• Николай Гоголь — 5%. Гротеск предметного мира и абсурд системы, но без сказочности, гиперболизации и авторского комического нажима.

Это ровно сто процентов матрицы.

Но не сто процентов текста.

Потому что над всей этой системой стоит одно главное правило:

если красивое русское решение спорит с Фогвилем — побеждает Фогвиль.

Русские писатели здесь не «соавторы» перевода. Их литературный опыт использован как набор контрольных инструментов русского языка.

Чехов не позволяет переводчику объяснить чувство.

Лимонов разрешает телу остаться телом.

Солженицын удерживает материальную причинность происходящего.

Булгаков запрещает подчеркивать абсурд, если ситуация уже абсурдна сама по себе.

Пушкин требует, чтобы все это читалось совершенно ясно.

И тогда возникает нужный Фогвилю эффект: страшное становится страшным не потому, что переводчик специально написал страшно.

Почему книга называется «ПИЧИ»

Оригинальное название — Los pichiciegos.

Pichiciego — маленькое южноамериканское подземное животное из семейства броненосцев. Но в романе важно не только значение этого слова, а то, как оно постепенно становится именем людей.

Сначала персонажи слышат название животного — pichiciego. Затем оно сокращается до pichi. Потом солдаты начинают называть себя los pichis. А их подземное убежище превращается в la Pichicera.

Для русского перевода мы сохранили эту цепочку:

пичисьего → пич → пичи → Пичисера.

Поэтому роман называется не «Броненосцы», не «Дезертиры», не «Подземные» и не «Пичисьегос».

Он называется «ПИЧИ».

Сначала это слово ничего не объясняет русскому читателю. Потом роман сам раскрывает его происхождение. А еще позже оно перестает быть названием животного и становится названием человеческого сообщества.

Именно так это происходит у Фогвиля.

Писатель, которого стоит открыть

Мы не собираемся рекламировать Родольфо Фогвиля как «аргентинского Кафку», «нового Борхеса» или искать другое великое имя, к которому его можно пристегнуть.

Он интересен именно тем, что обладает собственной "оптикой".

Фогвиль смотрит на человека внутри систем — государства, рынка, армии, языка, денег, социальной группы. Его интересует, что происходит, когда официальные правила перестают работать. Как люди создают новые правила. Как возникает власть. Как информация становится ресурсом. Как страх обнаруживает устройство человека. Как обмен оказывается сильнее идеологии. Как люди, спасаясь от системы, начинают строить другую систему.

В «ПИЧИ» все это помещено в самые жесткие возможные условия — в войну.

И поэтому перед нами не просто аргентинский роман о далеком конфликте 1982 года.

Это книга о войне, которая отказывается пользоваться привычными словами о войне.

Без романтики.

Без красивой смерти.

Без заранее назначенного читателю врага.

Без гарантии, что страдание обязательно имеет высший смысл.

Остаются холод, земля, страх, человеческое тело, сигареты, еда, слухи, торговля, власть и желание выжить.

Родольфо Фогвиль. «ПИЧИ».

Для Аргентины это давно важная книга.

Для России знакомство с Фогвилем только начинается.