«Последний берег»: когда человека ищут не по лицу, а по решениям

Одиннадцать человек удалось найти.

Двенадцатого — нет.

У одиннадцати остались архивные фотографии, документы, наградные листы, госпитальные карточки, подписи, свидетели, чужие имена и прожитые в прошлом жизни.

У Александра Бессонова после Бреста — почти ничего.

Последняя известная точка его биографии — 29 июня 1941 года.

Дальше начинается пустота.

Но человек может исчезнуть из документов и всё-таки остаться в войне.

Не фотографией.

Не фамилией.

Не подписью под приказом.

Решением.

Именно с этой мысли для меня по-настоящему начинается второй том романа:

«Тот, кто не вышел из войны. Том II. Последний берег».

Если лицо исчезло

На первый взгляд задача полковника Андрея Рудакова проста: выяснить, что произошло с группой, исчезнувшей во время эксперимента.

Архивы дают почти невозможный ответ.

Одиннадцать участников операции действительно появляются в прошлом — в разных местах, в разные годы, под подготовленными для них именами. Бумажные легенды постепенно становятся настоящими биографиями. Появляются сослуживцы, медицинские записи, фотографии, взыскания, награды, ранения.

И могилы.

Только Бессонов не находится.

Система умеет сравнивать лица.

Архивы позволяют сопоставлять даты.

Можно искать подписи, травмы, особенности внешности.

Но что делать, если человек больше не носит собственного лица?

Тогда Рудаков приходит к другому принципу:

искать не того, кто похож на Бессонова. Искать того, кто начинает принимать решения так, как принимал бы их он.

Потому что война способна изменить лицо.

Контузия — память.

Ранение — походку.

Чужое имя — биографию.

Но есть вещи, которые проявляются именно тогда, когда человеку уже некогда играть роль.

Когда нужно за несколько секунд решить, кого выводить первым.

Кого оставить.

Когда отдать приказ.

Когда его изменить.

Когда отказаться от красивой победы, если её цена — жизнь людей.

И кто должен продолжить командование, если через несколько минут тебя самого уже не будет.

Именно поэтому в современной линии романа Рудаков постепенно перестаёт искать Бессонова по внешним признакам и начинает искать последовательность решений.

Чужое тело — не пустой сосуд

Мне не хотелось писать историю о человеке из будущего, который попадает в прошлое и сразу становится умнее, сильнее и опытнее всех окружающих.

Слишком удобно.

И, на мой взгляд, слишком неправдоподобно.

Поэтому в «Последнем береге» человек, в чьём теле приходит в сознание Бессонов, не исчезает.

Он уже жил.

У него были родители.

Товарищи.

Привычки.

Страхи.

Профессиональный опыт.

Люди, которых он любил или не любил.

Руки, привыкшие делать определённую работу.

Тело, которое знает то, чего не знает сознание.

Первым становится Максим Пассар.

Донской фронт.

Декабрь 1942 года.

Снег.

Контузия.

Почти полная потеря слуха.

Снайперская винтовка возле руки.

Человек приходит в себя и постепенно понимает странную вещь: оружие ему знакомо, но руки знакомы с ним лучше.

Он не помнит молодого стрелка рядом.

А тело помнит, что тот его ученик.

Не знает фамилии погибшего.

Но чужая память отзывается болью.

Он ещё не понимает, кем стал.

А человек, которому принадлежит это тело, уже существует внутри него.

Максим Пассар не превращается после контузии в великого снайпера.

Он был хорошим стрелком и до неё.

Меняется другое.

Порядок решений.

И именно это спустя восемьдесят с лишним лет пытается обнаружить Рудаков. В самой логике расследования подчёркивается: искать нужно не замену личности, а наложение одного поведенческого профиля на другой — прежнее мастерство сохраняется, но поверх него появляется новая логика управления и выбора.

Отсюда возникает один из вопросов второго тома, на который у меня самого нет простого ответа:

сколько чужих воспоминаний способен выдержать человек, прежде чем перестанет понимать, какие из них принадлежат ему?

Война не состоит из великих сцен

Второй том проходит через несколько совершенно разных участков Великой Отечественной.

Донской фронт.

Днепр.

Чоповичи.

Шепетовка.

Збруч.

Николаев.

Южный Буг.

Поныри.

Снайперская война.

Понтонные переправы.

Бои стрелковых частей.

Морской десант.

Противотанковая артиллерия.

Согласно нынешней структуре романа, эти линии действительно последовательно проходят через судьбы Пассара, понтонёров на Днепре, бои на Украине, десант Ольшанского в Николаеве и противотанковые позиции под Понырями.

Но мне хотелось, чтобы война здесь не превратилась в набор знаменитых эпизодов.

Потому что для человека на передовой война редко выглядит как страница учебника.

Он не видит огромных стрелок на карте.

Не знает, каким цветом историк через восемьдесят лет обозначит направление наступления.

Он видит разрушенную стену.

Снег возле сапога.

Пустой магазин.

Порванный телефонный провод.

Раненого, которого нужно тащить.

Человека, которого уже нельзя спасти.

И ещё одного, которого, возможно, можно.

Именно поэтому меня интересуют не только большие решения командующих.

Меня интересует та война, которая умещается в нескольких метрах траншеи.

В лодке.

В проломе стены.

У затвора противотанкового орудия.

На переправе, где несколько секунд определяют, попадут ли на другой берег люди, боеприпасы и пушка.

Иногда весь фронт человека — это двадцать метров земли.

И именно на этих двадцати метрах ему приходится решать, каким человеком он останется.

Героя нельзя отнимать у истории

Одна из самых сложных для меня линий второго тома связана с реальными историческими людьми.

Особенно с десантом Константина Фёдоровича Ольшанского в Николаеве.

Здесь существовала граница, которую я не хотел переходить.

Мне не хотелось, чтобы реальный человек превратился в декорацию для вымышленного героя.

Ольшанскому не нужен Бессонов, чтобы стать командиром.

Он уже командир.

Он сам отбирает людей.

Сам ведёт их через Южный Буг.

Сам принимает решения ещё до первого выстрела.

У него есть собственное мужество, опыт и ответственность.

Поэтому в романе прямо проводится мысль:

подвиг совершили Ольшанский и его люди.

Не Бессонов.

Если его присутствие что-то и меняет, то не мужество этих людей.

Оно у них уже есть.

Он может изменить лишь то, как долго и насколько рационально они смогут распорядиться тем, что у них осталось. Именно так это сформулировано и внутри расследования Рудакова.

Для меня это принципиально.

Потому что история не должна становиться собственностью фантастического персонажа.

Настоящие люди не нуждаются в том, чтобы вымышленный герой объяснил нам их подвиг.

Зато фантастика может поставить другой вопрос.

Представьте, что вы оказались внутри жизни человека, которому доверяют десятки людей.

Это доверие заслужили не вы.

Эти люди любят не вас.

Подчиняются не вам.

Помнят не вас.

Перед ними стоит человек, которого они знают много месяцев или лет.

Но решения теперь принимать приходится и вам.

В одной из сцен герой смотрит на бойцов Ольшанского и понимает:

они видят перед собой не Бессонова.

Они видят своего командира — человека, который выбрал их, привёл через чёрную воду и первым ступил на берег.

**Это доверие заслужил другой.

А отвечать за него теперь приходится тебе.**

Для меня это гораздо страшнее любого танка.

Что остаётся после человека?

Есть ещё одна тема, которая постепенно стала для меня едва ли не главной во втором томе.

Что человек оставляет после себя?

Рудаков пытается найти Бессонова.

И внезапно система начинает находить его слишком часто.

Один человек принимает похожее решение.

Другой использует тот же принцип.

Третий учит молодых снайперов так, как делал это Пассар.

Четвёртый никогда не встречался с ним.

Но его командир учился у человека, которого когда-то учил ученик Пассара.

И тогда расследование начинает разваливаться.

Потому что это уже может быть не Бессонов.

Это может быть обычная человеческая передача опыта.

Один человек однажды понял, как выжить.

Показал другому.

Тот вернулся.

Научил третьего.

Через несколько лет никто уже не помнил, откуда появился этот приём.

Он просто стал частью войны.

Так одно решение переживает того, кто когда-то принял его первым. Именно к этому выводу постепенно приходит Рудаков, когда обнаруживает цепочки обучения и передачи опыта между людьми.

Мне очень нравится эта мысль.

Потому что человек оставляет после себя не только могилу.

Не только фотографию.

Не только орден.

Иногда после него остаётся привычка:

посмотреть ещё раз;

не торопиться стрелять;

оставить резерв;

назначить замену;

проверить товарища;

вернуться за своим.

И человек, который через несколько лет повторит это действие, может уже никогда не узнать имя того, кто сделал так впервые.

Тогда возникает почти философский вопрос:

если твои решения продолжают жить в других людях — обязательно ли истории сохранять тебя самого?

Почему «Последний берег»?

В романе много воды.

Днепр.

Збруч.

Южный Буг.

Переправы.

Понтоны.

Лодки.

Мокрые шинели.

Ледяная вода.

Берег, который иногда находится всего в нескольких метрах.

Но название второго тома для меня связано не только с географией.

Есть ещё один берег.

Граница между своей памятью и чужой.

Между своей жизнью и жизнью человека, которую тебе приходится продолжать.

Между выполненным приказом и принятой ответственностью.

Между стремлением спасти всех и пониманием, что всех спасти невозможно.

Между человеком, который однажды вошёл в войну, и человеком, который всё ещё надеется когда-нибудь из неё выйти.

Если война его отпустит.

Александр Бессонов исчез из архивов 29 июня 1941 года.

Но война его не отпустила.

И во втором томе вопрос постепенно перестаёт звучать:

«Где Бессонов?»

Он становится другим:

сколько раз человек способен умереть, продолжая оставаться собой?

И если однажды впереди всё-таки появится тот самый последний берег —

кто именно до него доберётся?

«Тот, кто не вышел из войны. Том II. Последний берег»

Работа над романом продолжается.

И если вам интересна военная фантастика, в которой важен не только вопрос «что бы человек из будущего сделал в прошлом?», но и другой — «какую цену он заплатит за право вмешиваться в чужую жизнь?» — буду рад видеть вас среди читателей.