«Последний берег» завершён: когда человека ищут не по лицу, а по решениям

Сегодня я поставил последнюю точку во втором томе цикла «Тот, кто не вышел из войны» — «Последний берег».

Наверное, теперь уже можно немного рассказать о том, каким получился этот том. Без пересказа финала и без ответов на те вопросы, которые, надеюсь, читателю будет интереснее найти вместе с героями.

Первый том во многом был историей самого Александра Бессонова.

Офицер из 2000 года оказался в войне, которая закончилась задолго до его рождения. Брест, Подмосковье, Сталинград, Нормандия, Тарава… Менялись страны, армии, форма, оружие и люди рядом с ним.

Но ко второму тому возник вопрос, который оказался для меня гораздо интереснее самого фантастического допущения:

а что именно остаётся от человека, если у него больше нет собственного лица?

В «Последнем береге» полковник Андрей Рудаков продолжает расследование исчезновения группы. И постепенно понимает, что Бессонова почти бессмысленно искать по фотографии.

Лица меняются.

Фамилии меняются.

Воинские части меняются.

Даже исторические даты отказываются складываться в удобную прямую линию.

Остаётся другое.

Порядок решений.

Кого вывести первым, когда спасти всех невозможно.

Продолжить выполнять приказ или остановиться, если его выполнение означает гибель людей.

Удерживать позицию потому, что так приказано, или признать, что позиции уже фактически нет.

Оставить резерв тогда, когда хочется бросить в бой последнего человека.

Подготовить подразделение к тому, что через несколько минут командир может погибнуть.

И самое простое по формулировке, но, наверное, самое трудное на войне:

не бросить тех, кого уже считаешь своими.

Поэтому второй том для меня — не столько роман о перемещении во времени.

Он о людях, которым приходится принимать решения там, где хорошего решения иногда вообще не существует.

Максим Пассар уже был выдающимся снайпером до того, как в его судьбе появляется Бессонов.

Михаил Малиев уже был офицером-понтонёром со своими знаниями, ошибками и ответственностью.

Михаил Грищенко умел вытаскивать раненых тогда, когда другие старались выбраться сами.

Константин Ольшанский умел командовать десантом задолго до того момента, когда мы встречаем его в Николаевском порту.

И это было для меня принципиально важно.

Бессонов не создаёт этих людей. Не приносит им мужество. Не присваивает их подвиги.

Он приходит слишком поздно для этого.

Ему достаётся уже начавшийся бой, чужая биография и люди, которые смотрят на него и видят своего командира.

Именно поэтому Рудаков постепенно вынужден изменить весь метод поиска. Теперь нужно сначала установить, кем человек был до, — и только потом спрашивать, что изменилось после.

Хороший командир, сделавший работу хорошего командира, ещё не доказательство фантастики.

Герой, совершивший подвиг, не становится доказательством присутствия Бессонова только потому, что нам удобно так считать.

Иногда исключить красивую версию оказывается труднее, чем её придумать.

В этом томе расследование Рудакова становится почти второй войной.

Только вместо окопов — архивы.

Вместо минных полей — документы, в которых правда находится рядом с ошибкой.

Вместо разведки боем — попытка отделить установленный факт от вероятности, а вероятность — от версии, которая просто слишком хорошо выглядит.

И чем ближе Бессонов подходит к последним дням Великой Отечественной, тем меньше становится ясности.

Казалось бы, Берлин должен поставить точку.

Война заканчивается.

Значит, должна закончиться и его дорога.

Но название второго тома — «Последний берег» — оказалось не совсем о том береге, который я представлял, когда начинал его писать.

К финалу становится ясно: календарь и путь Бессонова — не одно и то же.

Сорок второй год может оказаться для него позже сорок четвёртого.

Берлин может быть не концом.

А то, что двадцать пять лет считалось неудачным секретным экспериментом, начинает выглядеть частью гораздо более большого замысла.

При этом ответов во втором томе стало не столько больше, сколько они стали опаснее.

Кто выбирает очередного человека?

Может ли Бессонов выбирать сам?

Что происходит с человеком, чьё тело он получает?

Может ли тот вернуться?

Есть ли вообще последовательность его переходов?

Помнит ли Бессонов первоначальную задачу?

И наконец — была ли та задача действительно такой, какой её считали участники операции?

Рудаков пока не знает ответов.

Бессонов — возможно, тоже.

И мне хотелось сохранить именно это состояние: когда расследование не выдаёт читателю готовое объяснение в одной секретной папке, а каждый настоящий ответ заставляет задать следующий вопрос.

Второй том закончен.

30 глав.

От донского снега и снайперской позиции Максима Пассара — через Днепр, санитаров, Николаевский порт, Курскую дугу и последние бои в Берлине — к той границе, за которой история Бессонова уже не желает подчиняться даже календарю.

И если первый том задавал вопрос:

«Куда попал Бессонов?»

то второй постепенно задаёт другой:

«Почему именно туда?»

А за ним появляется ещё более неприятный:

«Кто знал об этом раньше?»

«Последний берег» полностью завершён и доступен для чтения.

Буду особенно благодарен тем, кто уже прошёл вместе с Бессоновым первый том и решит продолжить этот путь.

И, как всегда, мне очень интересны не только оценки, но и ваши версии. Иногда читатель замечает вопрос значительно раньше автора героя.

«Тот, кто не вышел из войны. Том II. Последний берег»
https://author.today/work/630059/

Спасибо всем, кто читает, спорит, задаёт вопросы и остаётся рядом с этой историей.