От чего нас на самом деле защищают стены?

Делюсь небольшим, но концептуально важным отрывком из моей книги. 

Учитель стоял спиной к классу. Высокий, сутулый старик в рваной мантии, расшитой символами, которых уже никто не помнил. Он молчал. Молчал так долго, что тишина перестала быть просто отсутствием звука и превратилась в присутствие чего-то иного. Чего-то, что тяжело давило на плечи.

За партами неподвижно сидели ученики — безликие фигуры в серых одеждах с пустыми глазами. Только один из них, восемнадцатилетний юноша за первой партой, смотрел осмысленно. В его глазах ещё теплилась надежда.

— Скажите мне... что есть стена? — мягко, почти ласково произнёс Учитель, не оборачиваясь. Голос его напоминал воду, медленно точащую камень.

Юноша робко поднял руку. Учитель не мог этого видеть, но кивнул, будто почувствовал движение спиной.

— Это граница. Защита, — ответил ученик. — То, что отделяет нас от... — От чего? — с бесконечной нежностью перебил старик. — От тварей. От того, что снаружи.

Учитель медленно повернулся. В самой глубине его выцветших, старческих глаз мерцало что-то пугающе острое.

— Ты ответил на вопрос «зачем». Я же спросил «что», — произнёс он. — Не функция. Не цель. Не страх, который она рождает. Сама суть. Что есть стена — как вещь в себе?

Он сделал бесшумный шаг вперёд.

— Я подскажу тебе. Стена — это утверждение. Онтологическое. Абсолютное. Она говорит: «Здесь — космос. Там — хаос». Она проводит черту, которую не может провести никто, кроме неё. Но чтобы утверждать это, она должна знать, что такое «не-здесь».

Старик подошёл вплотную к юноше и положил руку ему на плечо.

— За стеной живут твари. Так нам говорят. Мы впитали это знание с молоком матерей. Мы знаем это так хорошо, что перестали спрашивать. Спрашивать — больно. Верить — тепло. Но я спрошу иначе. Не «что там». Не «кто там». А — почему мы верим, что там вообще что-то есть?

— Потому что... — голос ученика дрогнул, — потому что есть те, кто вышел. И вернулся. — Да, — медленно кивнул старик. — Один из них сидит передо мной. Ты вышел за стену, когда тебе было семь лет. Ты вернулся через три дня. А когда заговорил — ты сказал, что там были твари. Что они гнались за тобой.

Он выдержал паузу.

— Ты солгал.

Юноша открыл рот, но тут же закрыл его. Воздух вокруг него мелко задрожал.

— Ты солгал не потому, что хотел обмануть, — ласково, как ребёнку, объяснил старик. — Ты солгал, потому что правда была слишком проста. Там не было ничего. Только ветер. Только камни. Только тишина. И ты не мог вернуться и сказать: «Я испугался не монстров. Я испугался того, что монстров нет». Потому что это знание разъедает. Оно делает стены прозрачными. А люди не могут жить в прозрачных домах.

Учитель отступил назад.

— Все лгут. Я лгу. Сама идея, что мы — это «мы», а они — это «они»... это фикция. Терапия. Но терапия работает. Ложь, разделённая всеми, становится реальностью. А реальность, в которую никто не верит, становится пылью. На сегодня всё. Идите. Думайте. Или не думайте — это тоже работает. Вера не требует размышлений. Она требует повторения.