Обвиняются классики: Дело №1. Евгений Онегин.
Автор: Зара ГоттоОБВИНЯЮТСЯ КЛАССИКИ
Дело №1: Евгений Онегин.
Свеча горит криво. Фитиль пора подрезать и я собираюсь сделать это уже третью неделю, а руки все заняты книгой. Старое издание, бумага желтая, корешок в трещинах. На полях чей-то школьный карандаш подчеркнул «привычка свыше нам дана» и вывел сверху: «ха-ха». От книги пахнет воском и чем-то кисловатым, впитавшимся в страницы.
Рубрика у меня простая: «Обвиняются классики». Я зову писателя, двух критиков, героя и пытаюсь получить вердикт, но пока не получила ни одного. Классики – народ уклончивый, критики расходятся еще загодя, а герои, как правило, не приходят вовсе. Сегодняшний, однако, пришел самым первым.
Порядок простой: гость садится – я наливаю чай, но опоздавшие могут налить себе сами.
Из гостей первым является Белинский – в сюртуке, который сидит мешком, и с манжетами, из которых одна короче другой. Поправляет манжету, сбивает ее еще больше и садится так, чтобы видеть дверь. Я наливаю ему – чашка так и стоит нетронутая. Худ он до звона. Говорит быстро, глотает концы фраз, а после длинной – кашляет в кулак.
Следом входит Добролюбов. Бородка жидкая, голос тихий, движения медленные. Садится, берет чашку и начинает крутить ложку так, будто убаюкивает сам себя. Чай остывает у него на глазах, но ему, судя по всему, все равно.
Пушкин опаздывает на четверть часа. Я тянусь было к чайнику, а он уже наливает себе сам, будто это он меня в гости позвал. Росту небольшого, смуглый, волосы вьются. Вертит в руке кольцо с красным камнем, которое я заметила у него еще в дверях. Трость прислоняет к столу и садится, не дожидаясь приглашения.
А у окна, еще когда я разливала чай – себе и ему, – уже сидел Онегин. Налила я ему первому из гостей; чашка стоит такая же нетронутая, как он сам. Широкий боливар, из-под полей – подбородок. Я хотела сказать «он вошел», но он не входил – он уже был здесь, пришел раньше всех и раньше меня самой. Ни разу не обернулся. Я решила: пусть слушает, как его судят. Все равно приговоров нам не выносить – ни ему, ни кому другому за этим столом.
«Виновен ли Евгений Онегин в том, что произошло с Ленским и Татьяной?
Или во всем виноват человек, который его написал?»
Я раскладываю перед собой бумаги и смотрю на двух сидящих напротив мужчин. Пушкин держится совершенно спокойно, а вот Онегин, напротив, смотрит так, будто заранее знает, кого сегодня сделают виноватым, и этот взгляд не предвещает мне легкого вечера.
— Итак, — начинаю я, поправляя листы. — Евгений Онегин обвиняется в том, что...
— Я ничего не буду подписывать, — перебивает Онегин, даже не дав мне договорить.
— Я еще не закончила!
Белинский, до сих пор молчавший, подается вперед так резко, что чашка на столе едва не звенит.
— Начнем с дуэли, — говорит он.
— Почему с дуэли? — тут же уточняет Добролюбов, не меняя тона.
— Потому что человек погиб.
— А Татьяна?
— До Татьяны мы еще дойдем, — отрезает Белинский, и по тому, как он это произносит, становится ясно: очередь уже заранее выстроена у него в голове.
Пушкин пробует вклиниться:
— Господа, если позволите...
— Вас пока никто не обвинял, — обрывает его Белинский, не оборачиваясь.
— Это ненадолго, полагаю, — отвечает Пушкин.
Белинский и Добролюбов успели сцепиться еще до того, как я разложила новые бумаги – что-то о том, чья очередь вести допрос, – и мне пришлось дважды повторить их имена, прежде чем перепалка стихла до недовольного молчания. Онегин за это время успел порядком заскучать. Пушкин то и дело переводил взгляд с одного критика на другого, потом на меня, потом снова на них, а я устало потерла переносицу и придвинула следующие листы.
Белинский показывает Онегину лист бумаги.
— Вы сознательно начали ухаживать за Ольгой на глазах у Ленского.
— Я хотел его позлить, — отвечает Онегин, даже не взглянув на лист.
— Зачем?
— Мне было скучно.
— То есть вы признаете мотив? — тут же вставляет Добролюбов.
— Я признаю скуку.
— А дуэль? — спрашиваю я.
Онегин пожимает плечами.
— Он вызвал меня.
— И ты принял вызов, — говорит Пушкин, впервые за сцену подавшись вперед.
Онегин поворачивается к нему.
— А что мне оставалось?
— Отказаться.
— Конечно. А потом всю оставшуюся жизнь объяснять обществу, почему я струсил?
— Ты мог быть выше этого.
— Вы могли написать мне характер, который был бы выше этого.
Пауза повисает над столом дольше, чем нужно для эффекта. Белинский медленно поднимает голову – впервые за вечер глядя не на Онегина, а на Пушкина. Добролюбов прячет улыбку в ладони, будто ему неловко за то, с каким удовольствием он сейчас наблюдает за происходящим.
— Кажется, — говорю я, — мы только что сменили обвиняемого.
Кто-то – кажется, Добролюбов – успел разлить остывший чай по новому кругу, пока я собиралась с мыслями, и Пушкин, до этого молчавший дольше обычного, наконец подался вперед всем корпусом, будто решил, что оборона лучше ожидания. Онегин смотрел на него без всякого сочувствия.
— Он мог поступить иначе, — начинает Пушкин.
— Вы не дали мне другого характера, — тут же отвечает Онегин.
— Я дал тебе свободу воли.
— Вы дали мне скуку и цинизм.
— Это называется характером.
— Это авторский произвол!
Белинский, до этого лишь наблюдавший, мгновенно оживляется.
— Прошу занести в протокол.
— Что именно? — уточняет Добролюбов, уже потянувшись за пером.
— «Авторский произвол».
— В каком качестве?
Белинский смотрит на него в упор:
— В качестве отягчающего обстоятельства.
Кто-то распахнул окно – духота в комнате стала невыносимой ещё в конце прошлой сцены, – и в наступившей прохладе Онегин впервые за вечер выпрямился на стуле, будто почувствовал, что дальше отсидеться зевотой не выйдет. Белинский и Добролюбов придвинули к себе чистые листы, готовясь записывать, а Пушкин смотрел на меня с предвкушением.
Я переворачиваю страницу.
— Хорошо. Перейдем к Татьяне.
— Нет, — сразу отвечает Онегин.
— Почему?
— Потому что это уже не имеет отношения к делу.
— Напротив, — вмешивается Пушкин. — Имеет самое непосредственное.
Онегин смотрит на него.
— Не начинайте.
— Она призналась тебе в любви.
— Я ей отказал.
— Почему?
— Потому что не любил ее.
— По крайней мере, здесь вы поступили честно, — замечает Белинский.
— А потом влюбились, — добавляет Добролюбов.
— Это не преступление, — отрезает Онегин.
— Нет, — соглашаюсь я. — Но возникает вопрос: почему Татьяна должна была ждать, пока вы созреете?
Онегин молчит. Пушкин довольно улыбается, и Онегин, разумеется, это замечает.
— А вы не улыбайтесь.
— Почему?
— Потому что это вы устроили.
— Я?
— Да. Вы сначала заставили меня отвергнуть ее, потом заставили влюбиться, а потом... — Онегин разводит руками, — ...оставили меня стоять у ее двери с разбитым сердцем.
— Это финал, — говорит Пушкин.
— Это издевательсто, — отвечает Онегин.
Перебранка достигает такого накала, что чашки на столе начинают дребезжать сами собой – во всяком случае, мне так кажется, когда Пушкин впервые за вечер повышает голос.
— Ты мог не приходить к ней, — бросает Пушкин.
— Вы могли не заставлять меня ее любить.
— Я никого не заставлял.
— Вы написали: «Я влюблен». Прямым текстом.
— Ты персонаж.
— Вот именно поэтому у меня выбора меньше, чем вы тут утверждаете.
— Я дал тебе свободу воли.
— Вы дали мне сюжетную необходимость, и это разные вещи.
Белинский стучит ладонью по столу – безрезультатно.
— И Ленского тоже вы убили, — добивает Онегин.
— Это сделал ты, — огрызается Пушкин.
— Пулю написали вы.
Тишина. Добролюбов медленно откладывает перо.
— А вот это уже сильный аргумент.
— Не подсказывайте обвиняемому! — взрывается Белинский.
Пушкин и Онегин замолкают одновременно, будто исчерпали не только доводы, но и воздух в комнате. Я смотрю сначала на Пушкина, потом на Онегина.
— Виновные найдены.
В комнате становится тихо – по-настоящему тихо, впервые за весь вечер.
— Их как минимум двое.
Белинский прищуривается.
— И кто же?
Я пожимаю плечами.
— Не знаю. Пусть рассудят присяжные.
Все одновременно переводят взгляд к двери. Там, на диване, притаились они. Читающие. Те, кто все это время молча наблюдал за процессом, делал свои выводы и теперь внезапно получил право голоса.
Пушкин выпрямляется. Онегин складывает руки на груди. Белинский берет в руки бумаги. Добролюбов откидывается на спинку стула. И только я понимаю, что самое интересное заседание начинается именно сейчас.
Потому что кто виноват в этой истории на самом деле?
Пушкин, который создал Онегина таким, каким мы его знаем? Сам Онегин, раз за разом делавший выбор, способный изменить чужую судьбу? Общество, в котором отказ от дуэли мог оказаться большим позором, чем смерть друга? Или, может быть, все сложилось именно так, как и должно было сложиться?
А что, если бы Онегин не пошел на дуэль? Если бы не отверг Татьяну?
Если бы Татьяна сделала другой выбор? Если бы Ленский остался жив?
Кто тогда стал бы другим и какой финал получила бы эта история?
Я закрываю папку с делом.
— Присяжные, вам слово.
Так что решайте сами, дорогой читатель: кого вы отправите на скамью подсудимых в следующий раз – автора, героя или век, в котором им обоим не повезло родиться? Пишите свой вердикт в комментариях – здесь без вас дело не закроют.
От вас требуется немного: читать, спорить и не соглашаться с нами вслух – в комментариях, а не молча закрыв вкладку. Мы нарочно не выносим приговор, потому что рубрика не про то, чтобы кто-то был прав. Она про то, чтобы у вас появился повод перечитать классику не как домашнее задание, а как дело, в котором вы сами – присяжные, а не зрители. Если после выпуска вам захотелось поспорить с Белинским, оправдать Онегина или, наоборот, добавить ему пару обвинений – считайте, что заседание прошло не зря. Настоящий вердикт все равно выносится не здесь, а у вас в голове где-то между чтением и следующим комментарием.