Обвиняются классики: Кто сядет на скамью подсудимых? ПРОМО.

Заседание объявляется открытым.

Первые десять минут я была одна и подготовка к первому заседанию начиналась вполне мирно.

Я вытирала пыль с книжных полок, раскладывала на столе чистые листы, ставила чернильницу на место и пыталась решить, сколько книг нам действительно понадобится. Потом посмотрела на две стопки, лежавшие передо мной и добавила третью.

На столе появились папки с делами, перья, карандаши, несколько раскрытых книг и чашки для чая. Оставалось только дождаться моих будущих соучастников.

Из коридора донеслись голоса.

    — Я вам говорю, это совершенно необоснованный вывод!

   — А я вам говорю, что вы опять защищаете персонажа только потому, что он вам нравится!

Я замерла с книгой в руках. Голоса приближались.

Дверь распахнулась, и в кабинет буквально влетел Белинский. Остановился посреди комнаты, поправил сюртук и сделал вид, что совершенно не торопился. Через секунду в дверях появился Добролюбов – гораздо спокойнее, будто и не бежал вовсе.

   — Вы опять от меня убегаете.

   — Я не убегаю.

   — Вы только что пробежали полкоридора.

   — Я торопился.

Добролюбов посмотрел на меня.

   — Он от меня убегал.

   — Я уже поняла.

Белинский возмущенно повернулся:

   — Между прочим, мы обсуждали серьезный вопрос.

   — Вы назвали Чацкого «невыносимым человеком».

   — Потому что он невыносимый.

   — А потом сказали, что Молчалин заслуживает сочувствия.

   — Я сказал, что его следует понять.

   — Вы защищали Молчалина.

   — Я никого не защищал!

Я поставила книгу на стол.

   — Господа.

Они замолчали.

   — Мы только начали рубрику, а вы уже судите друг друга.

Добролюбов улыбнулся.

   — Мы так репетируем.

   — Выберите для репетиции кого-нибудь менее живого.

   — Кого?

Я посмотрела на полки.

   — Классиков.

Белинский оживился.

   — Вот! Наконец-то разумное предложение.

Добролюбов подошел к столу.

   — Хорошо. Какие дела?

Я разложила перед ними папки.

   — Пока выбираем первое.

Они наклонились над столом. Белинский открыл одну.

   — Нет.

   — Почему?

   — Слишком очевидно.

Добролюбов взял другую.

   — А мы кого судим?

   — В этом и проблема.

Мы перебрали еще несколько. Одного героя Белинский объявил «нравственно безнадежным». Добролюбов назвал это «буржуазным снобизмом». Другого они оба сначала защищали, а через пять минут уже обвиняли. Я успела выпить половину чая и они даже не заметили.

   — А вот это, — сказал наконец Белинский, кладя перед собой одну из папок.

Добролюбов посмотрел на нее.

   — Нет.

   — Почему?

   — Потому что вы предвзяты.

   — Я?

   — Вы будете обвинять его.

   — А вы будете защищать его.

   — Разумеется.

Я медленно подняла глаза от бумаг.

   — Нашла!

Оба посмотрели на меня. Я взяла папку и перевернула ее обложкой вниз.

   — Но имя пока остается здесь.

Белинский нахмурился.

   — Даже от читателей?

   — Особенно от читателей.

Добролюбов усмехнулся.

   — Жестокий прием.

   — Они придут в пятницу.

   — А если не придут?

Я посмотрела на него поверх чашки.

   — Тогда придется судить вас.

Белинский рассмеялся. Добролюбов невозмутимо поправил бумаги.

   — В таком случае я согласен.

   — С чем?

   — Со всем.

   — Вы даже не знаете, что я предложила.

   — Зато знаю, кого придется защищать.

Белинский тут же подхватил:

   — А я знаю, кого обвинять.

Я посмотрела на них обоих, потом на закрытую папку и кажется, с первым делом мы определились. Осталось только выяснить, кто именно войдет в этот кабинет в пятницу.

Автор? Его герой? Или, что гораздо интереснее, – они оба явятся сюда выяснять, кто из них виноват в случившемся?

Уже в эту пятницу первое дело будет открыто.
Присяжные, займите места.