«Но я всё еще здесь»: память, утрата и поиск у Джонатана Сафрана Фоера

  Как вообще рассказывать о том, что произошло, если любой рассказ неизбежно что-то меняет? Пожалуй, это один из главных вопросов Джонатана Сафрана Фоера. Он родился в 1977 году и для него Холокост уже не личное воспоминание, но и не просто историческое событие, это часть семейной памяти. Его первый роман, «Полная иллюминация», вырос в том числе из поездки на Украину, где он пытался найти следы прошлого своей семьи. Если искать одно слово для Фоера, я бы выбрал «отсутствие». В его книгах постоянно чего-то не хватает: человека, которого ищут, города, которого больше нет, прошлого, которое невозможно восстановить полностью. Иногда не хватает, как мне кажется, даже уверенности в том, что рассказчик правильно понял происходящее. В этом первом романе молодой американец Джонатан приезжает на Украину, где ищет женщину по имени Августина, которая, возможно, спасла его дедушку во время Холокоста, и ему помогают переводчик Алекс, его дед и собака Сэмми Дэвис-младший-младший. Постепенно становится понятно, что это не совсем роман о путешествии, ибо Джонатан пытается разобраться в семейной истории, но сталкивается с простой проблемой: он знает слишком мало. Дед что-то помнит, внук знает, что дед что-то помнил, а между этими двумя вещами огромная пустота. Что с ней делать? Можно искать документы, разговаривать со свидетелями, смотреть фотографии, а можно воображать. Фоер использует все эти способы сразу, в его романе реальные события соседствуют с вымыслом, документальные детали с совершенно фантастическими эпизодами. И здесь возникает неприятный вопрос: имеет ли человек право придумывать то, чего он не знает? С одной стороны, выдумка может помочь приблизиться к прошлому, но с другой стороны чужая катастрофа легко превращается в красивую историю. Фоер как раз и работает на этой границе. Фоер любит экспериментировать с формой, в его книгах появляются фотографии, списки, пустые страницы, перечеркнутый текст, повторяющиеся фрагменты, и иногда это может раздражать. Кажется, что автор слишком явно показывает читателю: смотрите, как необычно я пишу. Но у этих экспериментов есть и другая функция, ведь память не устроена как аккуратный архив, она перескакивает, повторяет одно и то же, цепляется за какую-нибудь фотографию или фразу. Поэтому разрушенная форма у Фоера часто связана с разрушенной памятью.

  В следующем своём романе «Жутко громко и запредельно близко» Фоер обращается к 11 сентября. Главный герой - девятилетний Оскар Шелл, и его отец погиб во Всемирном торговом центре. После смерти отца Оскар находит ключ, он решает выяснить, от какого замка этот ключ. Начинается почти детективная история, но довольно быстро становится понятно, что Оскар на самом деле ищет не замок, он ищет отца. Разумеется, найти его невозможно. Поэтому путешествие Оскара по Нью-Йорку постепенно становится историей о том, как человек пытается пережить потерю, знакомится с разными людьми, слушает их истории и понемногу выходит из собственного горя. Фоер здесь не пытается объяснить катастрофу, его интересует другое: как продолжать жить, когда объяснения уже ничего не меняют, и это, наверное, одна из самых важных тем его прозы. После трагедии жизнь все равно продолжается, нужно вставать, есть, идти в школу, разговаривать с людьми. Для человека, который потерял кого-то близкого, это иногда кажется почти неправильным. Но именно продолжение жизни и становится способом помнить.

  Почему Фоер так любит детей? Дети у Фоера часто оказываются хорошими рассказчиками именно потому, что они еще не знают, какие вопросы принято задавать. Оскар может спросить о смерти отца напрямую. Взрослому гораздо труднее произнести такой вопрос. Фоер вообще не очень доверяет привычному взрослому языку. Слова вроде «трагедия», «историческая катастрофа», «человеческие потери» иногда слишком легко скрывают то, что за ними стоит. Ребенок просто спрашивает: что произошло с моим папой? И взрослому языку приходится отступить.

  У Фоера Холокост и 11 сентября постоянно оказываются рядом. Холокост произошел до его рождения, 11 сентября произошло уже в его собственной жизни. Между этими событиями проходит несколько поколений, но семейная память связывает их. Получается странная вещь: история вроде бы уже закончилась, но для следующих поколений она продолжает существовать. Причем наследуется не только то, что было рассказано. Иногда не меньшее значение имеет молчание. То, о чем дед никогда не говорил, тоже может повлиять на внука.

  В романе «Вот я» Фоер отходит от больших исторических катастроф и сосредотачивается на семье. Здесь есть брак, дети, измена, еврейская идентичность, Израиль, родители и ощущение человека, который никак не может разобраться, кем он является. Если первые два романа во многом посвящены памяти, то «Вот я» скорее роман об идентичности. Кто я? американец? еврей? муж? отец? сын? внук? И насколько вообще прошлое определяет человека, который не хочет всю жизнь жить его жизнью? Герои Фоера часто физически находятся здесь, а мыслями совсем в другом месте.

  После романов о человеческой травме Фоер обращается к животным и этике питания. Он пишет документальную книгу «Мясо». На первый взгляд это совсем другая тема, но вопрос остается похожим: что мы делаем с чужой жизнью, когда от наших решений что-то зависит? Раньше Фоер писал о мертвых и о людях, которые пытаются говорить о них. Теперь он пишет о животных, которые сами не могут рассказать о том, что с ними происходит. И снова возникает проблема представительства: насколько хорошо мы вообще можем понять чужое страдание? А дальше возникает более неприятный вопрос: если мы знаем, как устроено производство еды, должны ли мы что-то менять в собственной жизни? Здесь Фоер уже обращается непосредственно к читателю.

  Во многих его книгах есть чувство вины. В «Полной иллюминации» вина перед предками. В «Жутко громко...» Оскар мучается мыслью, что мог каким-то образом повлиять на судьбу отца. В «Вот я» герои чувствуют вину перед семьей и друг перед другом. В «Мясе» речь идет уже о вине потребителя. Но Фоер не считает чувство вины чем-то однозначно полезным. Оно может заставить человека изменить поведение, а может просто парализовать. Поэтому память у него все время должна переходить в настоящее. Если человек что-то узнал, возникает вопрос: что он теперь будет с этим делать?

  Почему Фоер писатель XXI века? Фоер вырос в мире, где разные виды информации постоянно существуют одновременно. Фотография Холокоста может оказаться на экране телефона рядом с сообщением друга, исторический документ рядом с рекламой, видео катастрофы рядом с обычными бытовыми новостями. Эта близость разных вещей заметна и в его книгах. Отсюда фотографии, документы, разные голоса, списки и обрывки. Его романы иногда напоминают не традиционный рассказ, а память, которая пытается собрать себя из найденных фрагментов. Но можно ли его упрекнуть? Безусловно, Фоер иногда слишком старается вызвать эмоцию, некоторые символы кажутся слишком очевидными, его литературные эксперименты временами начинают напоминать демонстрацию техники, а дети иногда говорят вещи, которые трудно представить в устах настоящего ребенка. Но у Фоера есть качество, которое сейчас не так часто встречается: ему не страшно быть искренним. Он не пытается спрятать серьезность за иронией, ему действительно важно то, о чем он пишет: семейная история, 11 сентября, животные. Поэтому его книги иногда кажутся слишком громкими. Но, возможно, иначе он и не умеет.

  Если убрать из книг Фоера Холокост, 11 сентября, семейные конфликты и разговор о животных, останется довольно простой вопрос: что ты будешь делать после того, как узнал? Ты узнал, что твой дед пережил катастрофу, узнал, что твой отец погиб, узнал, как устроено производство мяса. Можно попытаться забыть, ничего не менять. А можно хотя бы попробовать жить с этим знанием. Поэтому я бы не называл Фоера просто писателем о Холокосте или 11 сентября. Скорее, он пишет о последствиях. Его герои постоянно кого-то или что-то ищут: человека, город, замок для ключа, потерянного отца, собственную идентичность, и почти никогда не получают окончательного ответа. Наверное, в этом и заключается его представление о литературе. Рассказ не может вернуть умершего, восстановить прошлое, не может отменить то, что уже произошло. Но он позволяет еще раз обратиться к тому, кого больше нет. И сказать: я тебя не вернул, я не понял тебя до конца. Но я все еще здесь. Вот я.