Флешмоб "Пишу и плАчу"

Увидела здесь https://author.today/post/927698

Есть такой отрывок, самым натуральным образом психологически страдала, когда писала. Аж ручонки тряслилсь

 но - эта сцена продиктована внутренним пониманием, что так надо

Лепестки на волнах

Без контекста не особо, наверное, понятно, в чем трагизм, но целиком  главу давать было бы слишком, и вообще надо читать целиком, в тч первоисточник

 поэтому взяла  из начала и конца главы

Сентябрь 1653, Кадис 

Море накатывалось мутно-зелеными валами, вздымало над молом пенные брызги и, недовольно ворча, отступало. В бухте Кадиса плясали на волнах юркие фелуки, тяжело переваливались, натягивая якорные тросы, огромные галеоны. Форт Сан-Себастьян, главный страж гавани и города, угрюмо насупился под свинцовым небом.

Конец сентября, разгар штормов равноденствия. Обычно заполненный людьми причал опустел: желающих выйти в гневное море не было, лишь у самого горизонта мелькал парус корабля какого-то совсем отчаянного капитана. И те немногие моряки, которые по воле злой судьбы выбрались из таверны, удивленно косились на застывшего в конце мола худощавого подростка. Сильный ветер, заставляющий их втягивать голову в плечи, трепал его темные кудрявые волосы. А мальчик, казалось, и не замечал ни ветра, ни брызг, и, уходить, судя по всему, не собирался.

— Мигель! — Поскальзываясь на мокрых камнях, к нему спешил другой мальчик, помладше: — Мигель!

Тот обернулся не сразу — голос прибоя заглушал все звуки.

— Диего?

— Я так и знал, что ты удрал сюда... — обижено заявил Диего.

Мигель рассеянно улыбнулся и спросил невпопад:

— Тебе не кажется, что море говорит с нами?

Диего поежился:

— Что это пришло тебе в голову? Вот узнает отец Матео...

— А кто ему расскажет? Может, ты, брат? — прищурился Мигель

— Нет! Клянусь святым Диего из Алькалы, моим покровителем! — запальчиво воскликнул Диего.

— Разве дикие звери не разговаривали со святыми? — не слушал его Мигель. — И разве море, как и все сущее, — не творение Господа нашего?

— Так то — звери, и ты ведь пока не святой, — рассудительно заметил младший брат и осекся: уж больно странный разговор у них получается. Впрочем, с тех пор, как они по приглашению дяди Освальдо приехали в Кадис, Мигель все время ведет себя странно и готов часами пропадать в порту, хотя отец совсем тому не рад. Поневоле подумаешь, что кто-то навел на брата чары. Диего продолжил уже жалобно: — Хватит, а? Я промок. А тебя все ищут. Отец недоволен...

Что-то будто погасло в лице старшего брата. Он прерывисто вздохнул и упавшим тоном ответил:

— Пойдем, Диего.

И

Май 1707 г., Эль-Ферроль

В конце аллеи показалась жена, и он почувствовал, что невольно улыбается. Время оказалось милосердным к его Беатрис: ее походка была все так же легка, и в темных волосах почти не было серебра, вот только черты лица стали строже. Его жена, его сокровище... За какие же неведомые добродетели Небо ниспослало ему такой дар?

Жизнь вдруг увиделась ему пестрым гобеленом, где причудливым узором сплелись любовь и ненависть, триумф и отчаяние. Убери одну нить — и узор станет другим, а то и вовсе исчезнет. После гибели Диего, пожираемый чувством вины, он жил местью и во имя мести, и его гобелен ткался лишь из черной нити горя и боли, и алой — ярости. Но однажды все изменилось. Де Эспиноса вспомнил безумный осенний день, когда бросился в погоню за своенравной дочерью алькальда Сантаны. И догнал, и сделал своей. И полотно его жизни вновь вспыхнуло ярким многоцветьем.

А затем — встреча с врагом, ставшая спасительной для Беатрис и их сына.

...Змей Уроборос, кусающий себя за хвост...

Тогда будто замкнулся незримый круг, и неожиданно для самого себя, де Эспиноса примирился с Судьбой. И единственное, о чем ему оставалось сожалеть — что его гордыня и упрямство причинили его Беатрис слишком много страданий.

... Де Эспиноса жадно вглядывался в  лицо женв, будто желая запечатлеть в памяти каждую черточку.

 — Моя маленькая сеньорита Сантана, тебе было тяжело со мной?

— Я счастлива с тобой, Мигель, но... почему ты спрашиваешь?

Де Эспиносе так много нужно было сказать ей, но дыхание перехватило. Он попытался набрать в грудь воздуха и не смог. И в этот миг ясно осознал, что отпущенное ему время истекает. Что оно уже истекло.

— Мигель! — отчаянно крикнула Беатрис

— Я всегда любил тебя... Беатрис...

А затем из дальнего далека надвинулся шелест волн, и де Эспиноса почувствовал на губах соленый вкус моря...

— Мигель!

Худощавый подросток на краю мола оборачивается и радостно улыбается, увидев бегущего к нему мальчика помладше.

Море шумит уже совсем близко, и в его голосе Мигелю удается наконец расслышать то, что чудилось ему всю его жизнь

— Ты мой... мой... Теперь и навсегда!

и я даже нарисовала иллюстрацию к этой сцене