Флешмоб "Пишу и плАчу": драматический момент

Тишина, воцарившаяся после того, как Цайэр прикончила последнего из наемных убийц, взорвалась не криком, а глухим, тошнотворным звуком рвущейся плоти. Все произошло в ту долю секунды, когда сила «Черной молнии» оставила тело Цайэр, лишив её мгновенной реакции. Тот, кто казался лишь жалкой тенью — мелкий чиновник, от страха забившийся в тень трона, — вдруг разогнулся, подобно спущенной пружине. Это не был «Кровавый Нож». Это был смертник «Света Человечества», обвешанный запретными артефактами хаоса. Его лицо исказилось, вены почернели, а в руке материализовался костяной стилет, окутанный черным, пожирающим свет пламенем.

Удар был нацелен не в королеву Юэ Е. Убийца метил в спину Хаоченя, в то единственное мгновение, когда рыцарь, прикрывая жену, раскрыл сочленение доспехов. Убийца понимал: убей героя, и союз рассыплется сам собой, превратив свадьбу в поминки по надежде.

Корвелл увидел это краем глаза. В его мозгу, отточенном годами слизеринских интриг и магических дуэлей, за доли секунды пронеслись расчеты. «Не успею. „Протего“ не выдержит темную сталь. Слишком медленно...»

— Нет! — выдохнул он, совершая единственный возможный маневр.

Корвелл бросился наперерез, буквально ввинчиваясь в пространство между убийцей и спиной Хаоченя. Удар, усиленный темной магией, встретил его грудь. Адамантиевый панцирь под камзолом, гордость мастеров Ортханка, лопнул с сухим треском, не выдержав ярости первобытной Тьмы. Зазубренный клинок вошел глубоко, наполовину скрывшись в теле Корвелла, пробивая легкое и замирая в дюйме от сердца.

Яксли вскрикнул, но звук утонул в клокочущем кашле. Он тяжело навалился на плечо Хаоченя, окрашивая золотой плащ рыцаря густой, почти черной кровью.

— Корвелл! — вскрик Цайэр полоснул по ушам присутствующих больнее любого меча.

Хаочень, мгновенно среагировав, подхватил падающего имперца левой рукой, а правой, окутанной ослепительным сиянием Божественного Меча, буквально стер убийцу в пыль одним коротким ударом. Но враг уже сделал свое дело.

Корвелл оседал на руки Хаоченя, его лицо приобрело цвет пепла, а по губам потекла темная струйка. Его пальцы, всё еще сжимавшие палочку, судорожно вцепились в рукав рыцаря.

— Держись… — прохрипел Корвелл, глядя Хаоченю прямо в глаза. — Не смей… падать. Наследник… он должен…

— Не говори! — Хаочень прижал ладонь к ране, изливая в тело Корвелла потоки исцеляющего Света, но Тьма, впитавшаяся в клинок, сопротивлялась, шипя и выпуская едкий дым. — Целители! Быстро сюда!

Цайэр оказалась рядом в одно мгновение. Она упала на колени рядом с Корвеллом, её руки дрожали, когда она пыталась поддержать его голову. Весь её холод, вся имперская выправка исчезли, оставив лишь первобытный ужас.

— Корвелл, ты дурак… зачем?! — её голос сорвался. — Мы же договаривались… ты должен был быть сзади!

Корвелл попытался улыбнуться, но вместо этого выдавил лишь новый сгусток крови. Его взгляд, обычно такой расчетливый, стал туманным, но в нем всё еще теплилась та самая ироничная искра, которую она видела в беседке у Яксли-старшего.

— Он загородил меня... — прошептал Хаочень, и в его голосе было столько же благоговения, сколько и ужаса. — Слизеринец... ты спас меня.

Корвелл едва заметно улыбнулся, и в этой улыбке в последний раз промелькнуло его привычное превосходство. — В Империи... — его голос сорвался на шепот, — ...не бросают... своих.

Его голова тяжело откинулась на плечо Хаоченя. Тронный зал наполнился криками стражи и плачем Чэнь Инэр, но для троих, застывших у подножия трона, мир сузился до этой раны и этой крови, объединившей Рыцаря Света и имперского змея в самом странном и страшном союзе, который только видел Шэнмо.

Корвелл лежал на груде шелковых подушек, наспех брошенных на холодный обсидиан пола. Его парадный мундир был разрезан, обнажая искореженные пластины адамантиевого панциря. Если бы не этот шедевр кузнечного мастерства Ортханка, принявший на себя основной объем проклятия, Корвелл превратился бы в пепел в мгновение ока. Но сейчас темная магия, запертая в ране, медленно пожирала его изнутри, вступая в конфликт с потоками исцеления.

Две женщины в желтых шалях с длинной бахромой уже опустились на колени рядом с раненым. Их лица были непроницаемыми масками концентрации. Плетения Духа, Воздуха и Воды тонкими светящимися нитями входили в грудь Корвелла, пытаясь заштопать разорванное легкое и остановить некроз. Рядом эльфийский целитель в лазурных одеждах пел тихую, тягучую песнь на синдарине, и от его рук исходило мягкое зеленоватое свечение, временно сдерживающее расползающуюся черноту.

— Мы не можем выжечь яд, не убив его, — прошептала одна из целительниц, и её голос дрожал от напряжения. — Тьма вплетена в саму его жизненную нить. Всё, что мы делаем — это укрепляем плоть, которая продолжает гнить. У него осталось не больше получаса. Возможно, меньше.

Цайэр сидела на полу, прижимая окровавленную ладонь Корвелла к своей щеке. Её адамантиевый доспех всё еще мерцал, но сама она казалась меньше, хрупче, чем когда-либо. Она не плакала — ассасинов не учили плакать, их учили выживать, но сейчас это знание было бесполезным.

— Корвелл… — позвала она, и в этом шепоте было столько боли, что демонический принц, стоявший неподалеку, отвел взгляд. — Посмотри на меня. Ты не можешь просто уйти. Не после того, как мы всё это затеяли.

Корвелл медленно открыл глаза. Его зрачки были расширены, а радужка подернулась серой пеленой. Он с трудом сфокусировал взгляд на лице Цайэр, а затем перевел его на Хаоченя, который неподвижно стоял над ними. Божественный Рыцарь всё еще сжимал рукоять меча, и его золотая аура пульсировала в такт затихающему пульсу имперца.

— Хаочень… — голос Корвелла был едва слышным хрипом. — Подойди… ближе.

Рыцарь Света опустился на одно колено. Его лицо, обычно выражавшее лишь высшую благодетель, сейчас было искажено глубоким смятением. Он, воплощение чистоты, был спасен человеком, которого считал циничным манипулятором.

— Хаочень... — прохрипел Корвелл. — Не смей... винить себя. Это был... логичный выбор. Король важнее... пешки.

— Ты никогда не был пешкой, Корвелл Яксли, — голос Хаоченя дрогнул. — Ты стал моим щитом. Ни один рыцарь моего ордена не проявил бы большего мужества.

Корвелл попытался усмехнуться, но это превратилось в судорожный вздох. — Мужество... это просто... правильный расчет рисков. Но слушай меня. Ты теперь… муж Королевы. Твой долг — не только перед небом, но и перед этой землей. Ребенок… он должен вырасти в мире, где не будет таких фанатиков. Обещай мне.

Хаочень тяжело сглотнул, чувствуя, как кровь Корвелла пропитывает его одежду.

— Клянусь своей честью и своей жизнью, — торжественно произнес Хаочень, кладя руку на сердце. — Твое наследие будет жить в каждом камне единого Шэнмо.

Корвелл перевел взгляд на Цайэр. Его пальцы слабо сжали её руку.

— В моем кабинете... в тайнике за портретом Канцлера... документы. План на случай моей... отставки. Там всё: контакты в Министерстве Безопасности, счета, инструкции. Ты должна... довести дело до конца. Шэнмо не должен... погрузиться во тьму из-за одного кинжала.

— Я сделаю это, Корвелл. Клянусь тебе, — Цайэр прижалась лбом к его плечу, и её плечи наконец мелко задрожали.

— Хорошо… — вздохнул он, и его тело пронзила судорога боли. — Иронично… Слизеринец умирает, спасая Гриффиндорца… Канцлер… посмеется…

Целители переглянулись. Нити Силы начали рваться, не в силах сдерживать напор наступающей Тьмы. Зеленое свечение эльфа померкло. Корвелл еще дышал, но каждый вдох давался ему с таким трудом, словно он втягивал раскаленный свинец. В зале повисла тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием умирающего и тихим плачем Чэнь Инэр где-то в глубине толпы. Хаочень и Цайэр, разделенные когда-то идеологией и долгом, теперь были связаны этой уходящей жизнью, которая стала последним, самым дорогим подношением на алтарь их нового, призрачного мира.

— Полчаса… — прошептала целительница, опуская руки. — Теперь только слова. Магия здесь бессильна.

Цайэр подняла голову, глядя в гаснущие глаза человека, который стал её якорем в холодном океане Империи, и поняла, что с его уходом она окончательно останется одна среди звезд и стали. Она снова посмотрела на Хаоченя, и в этом взгляде Божественный Рыцарь увидел не Директора Безопасности, а ту самую девочку, которую он когда-то поклялся защищать — и которую он снова потерял, на этот раз навсегда.

В этом зале, среди роскоши свадебного пира и запаха запекшейся крови, Цайэр вдруг осознала горькую иронию их существования. Они с Корвеллом были двумя осколками одной и той же холодной машины, рожденной в кабинетах Министерства Безопасности Империи. Они научились дышать вакуумом долга, питаться амбициями и видеть в людях лишь векторы интересов. Но сейчас, когда адамантиевый панцирь Корвелла был пробит, а его жизнь вытекала черным потоком на мрамор, Цайэр видела в нем не «заместителя» и не «слизеринца».

— Корвелл, посмотри на меня, — прошептала она, и её голос, обычно холодный и ровный, надломился, обнажая живую, нестерпимую боль. — Не смей закрывать глаза. Это приказ Директора, слышишь? Ты не имеешь права бросать меня здесь, одну, с этим миром, который мы так старательно перекраивали.

Корвелл судорожно втянул воздух, и его веки дрогнули. Он с трудом сфокусировал взгляд на фиолетовых глазах Цайэр. В его зрачках отражалось не сияние Света Хаоченя, а серое небо столицы Империи — то самое, которое они когда-то обсуждали в тишине архивов.

— Цайэр... — его голос был похож на шелест сухого пергамента. — Мы всегда знали... что за порядок... нужно платить. Я просто... закрываю счет.

Хаочень, стоявший по другую сторону от умирающего, опустил голову. Золотое сияние его доспехов теперь казалось ему издевательством — высший дар небес был бессилен перед ядом, который пожирал плоть человека, закрывшего его собой. Он видел, как женщина, которую он когда-то любил больше жизни, сжимает руку Корвелла, и это прикосновение было пропитано такой интимностью и общностью, которой у него с ней никогда не было. Это была не любовь из сказок, это была связь выживших в аду.

— Ты спас меня, — произнес Хаочень, и его голос дрогнул от невыносимого груза долга. — Человек, которого я считал своим врагом, отдал за меня жизнь. Как мне теперь смотреть на свой Свет, зная, что он куплен твоей кровью?

Корвелл слабо дернул уголком губ, пытаясь изобразить свою привычную саркастичную ухмылку, но вместо этого из уголка его рта выплеснулась струйка темной крови.

— Не драматизируй... Рыцарь, — выдохнул он. — Это была... рациональная сделка. Ты нужен этому миру... как знамя. А я... я просто тень. Тени... возвращаются во тьму. Цайэр...

Она придвинулась еще ближе, так что их лбы почти соприкоснулись. Она чувствовала жар его лихорадки и ледяное дыхание смерти, которое уже тянулось к нему из углов зала.

— Ты — глас моего сердца, Корвелл, — прошептала она. — И я найду способ вернуть тебя. Даже если мне придется перевернуть оба мира, даже если мне придется спуститься в самые глубины Ортханка или ада. Слизеринцы ведь всегда находят лазейку, верно?

Корвелл едва заметно кивнул, и в его затухающем взгляде промелькнуло лукавство. — Лазейку... — выдохнул он. — Всегда...

Его рука в её ладони вдруг обмякла, а грудная клетка замерла в долгой, мучительной паузе. Цайэр затаила дыхание, чувствуя, как время растягивается в бесконечную нить.

Юэ Е, бледная как призрак в своем окровавленном свадебном платье, подошла к ним и опустилась на колени рядом с Хаоченем. Она положила руку на плечо мужа, и их объединенная магия — Света и Тьмы — создала вокруг Корвелла зыбкое, мерцающее поле, которое словно замедляло само время.

— Мы не дадим тебе уйти так просто, — тихо сказала Королева Демонов. — Ты стал частью нашей судьбы, Корвелл Яксли.

Цайэр подняла глаза на Хаоченя и Юэ Е. В её взгляде не было ненависти, только бездонная, выжженная пустота. Она понимала, что эти полчаса — всё, что у них осталось. Полчаса, чтобы попрощаться с человеком, который научил её видеть правду в мире лжи. Полчаса, чтобы осознать, что герой спасен ценой монстра, и что этот монстр был ей дороже всех героев вместе взятых.

— Тише, — прошептала она, снова склоняясь к Корвеллу. — Я здесь. Мы всё еще в той беседке, и музыка еще играет. Спи, мой змей. Я буду охранять твой сон, пока небо не рухнет.

В зале под безучастными взглядами богов и демонов, разыгрывалась последняя сцена трагедии. Время неумолимо истекало, и каждый удар сердца Корвелла был подобен удару колокола, возвещающему о конце эпохи. Цайэр сидела неподвижно, ставшая живым щитом для умирающего, и в её фиолетовых глазах медленно гасли последние искры того человеческого тепла, которое Корвелл успел в ней разжечь. Когда он уйдет, останется только Директор Безопасности. Но пока — пока он еще дышал — она была просто Цайэр, оплакивающей свою единственную настоящую истину.