Дагестан

Отпуск в Дагестане был даже у моих мамы с папой в СССР, не говоря про сейчас. Горы, море, крепость Нарын-Кала, шашлыки, урбеч, коньячковский, кизлярские ножи и кубачинское серебро, десятки языков и сотня национальностей, красиво, в конце концов.

Чеченская зелёнка пробрала насквозь, закрой глаза, увидишь сопки в кудрявой медвежьей шерсти леска с подлеском. Пробрала ледяной быстрой речкой, несущейся по камням, выглаживая их лучше любого станка. Пробрала бесконечно огромным звездным холодным осенним небом где-то у Горагорска с бессчётной россыпью Веги, Сириуса, Большой медведицы и остальных Антаресов. Даже пыль калмыцких степей между Моздоком со Ставропольем и самым кончиком Чечни, даже та вездесущая пыль на зубах, на глазах, на шее, на одежде и под, даже в ней красота пробрала сединой ковыля.

Дагестан неуютный, недружелюбный, неспокойный, жёлто-выжженный, серо-липко-мокрый, чёрно-чавкающе-грязный, рвуще-холодно-дождливый. Бустыли рогоза осенью, его же зелёная шуршащая стена весной и острая серая колючка тут-там. Небо то низкое, ворочающее непроглядные или белесые дождливо-снеговые тучи по всему кругозору, то бело-раскалённое, протыкающее понизу всё живое полыхающими солнечными лучами-копьями. Ветер гонит туда-сюда пыль, перекати-поле, песок, сухую траву, постоянно-мелко-колкое невидимое, скрипит на зубах земным прахом, залетевшей наглой мошкой, душным душащим горяченным воздухом.

Земля трещит под штыком мелкими камешками, стальной твёрдостью комьями, паутиной корней дёрна.

Земля тяжёлая, гулко стучит, выбрасываемая опять, снова, ещё разок, пот со лба, пот с шеи, пот по груди, горячий, щекотит ниже, задерживаясь у пупка, не дальше.

Земля цепляется за ремни, стволы, сошки, подсумки, рукава, за всё, что нащупает какими-то мёртвыми корнями тут, там, впереди и сзади, иногда продираясь через без того ребристую гребёнку под ногами.

Земля пылит, трескается под шагами, пока солнце ещё жарит, пока стрекочет всякая жесткокрылая летающе-прыгающая животина, колет лезущими сорняками, не сдающимися после штурма лопатами.

Земля тянется за каблуками, вязко-влажно хлюпая после мелких дождей накатывающей зимы и, стянутая ночными заморозками, опасно засыпает угловатыми выступами здесь, там, вон ещё, смотри под ноги.

Земля размывается в кашу хлещущими тропическими дождями, свалившимися не пойми откуда, каша становится почти строительным раствором, чернющий клей цепко хватает обувь, вырывая гвозди ровно клещами плохо сидящий зуб.

Осенью меж сухостоем, по глубоким трещинам и жёлтым лишаям срезанного дёрна скользят гадюки. Нервные, злые, мелкие, вовсе не наши лесные, спокойно раскидывающие петли мускулисто-узорчатого шланга под теплом солнышка, фига. Эти серее серого, светлого почти нет, узор чернее чёрного, проглядишь - незаметно окажется рядом, и поди не отступи, хорошо, если в сапожищах, не прокусит.

Летом, звеня, кружась полками, жизни радуется мошка с гнусом. Эти не мелочатся, не пользуют обезбол как комарихи, эти рвут плоть, сразу до боли с кровью, укусы чешутся, зудят, расползаются сыпью, так и ведут в санчасть.

Зимой обманчиво незаметно сырость меняется местами с тихими заморозками, тихонько заползающими в посты, в сапоги, в палатки, незаметно и неотвратимо, где справится только живое трескучее тепло печек или вроде забытая овчина разного способа выделки-катания-дубления, а снег если выпадет, так тут же стает, добавив скользко-опасного.

Весна изменчива как отпускной пляжный роман на пол шишечки, где шашлычок под коньячок вкусно очень, все болезни от нервов, а нервы надо лечить, только сифак от удовольствия, доктор, чего это у меня с писюном, а, понял, сколько лечить? Так и с весной, обманчиво ненадёжной, то жарящей насквозь, то бьющей туда же почти ледяным ветром, то заливающая стеной ливня под сущий муссон с пассатом.

Только вот земля – землёй, любая земля полнится людьми, а с ними у нас не срослось:

- Фашисты! Мы вас не звали! Уёбывайте нахер отсюда! Эсесовцы, блядь!

Тёплая встреча, приветственные транспаранты, оркестр выдувает медь, каравай, хлеб-соль, лаваш-кинза, барашек в вине, вино в полторашке, вино в коньяк, тот внутрь, ага.

Мы строились повзводно, поротно, по-батальонно, по-батарейно в Хасавюрте. Мы были молоды, не верили в дружбу народов и доверяли только себе с АК-74М. Мы росли в девяностые, мы знали ребят-девчат беженцев из братских республик, и вовсе не дикторы ЦТ с ОРТ, а соседка по парте, первая любовь, товарищ по дымку за углом, натурально, одно в одно, не сговариваясь, вспоминали-делились-напрягались, вспоминая:

- Мне автомат к голове приставили, мама Аньку несла, а они её лапали до самолёта.

- Я с ними в футбол гонял всё детство, а теперь хер на яйце лежит, резать будут, брат.

- Моего старшего впятером три раза били, отец его первым вывез, потом вернулся.

Таджикистан, Узбекистан, Кыргызстан, где-то там же все остальные станы, и что, что Россия? Вон там кто орал на платформе? Слышь, пацаны, они нас ненавидят, вот увидите.

Тем летом многое поменялось. Тем летом мужики-даги воевали рядом с такими же, как мы, пацанами и мужиками. Лето 99-го горело и жгло всех причастных к Дагестану. Пепсы у Гребенского не зассали, палили со всех стволов, не прятались, не бежали. Свои, надо думать. Наши саперы за то лето поработали не один раз, спасли сколько-то ребят-девчат северного Кавказа. Когда уезжали в Крас, никто не вспоминал о носивших на форме сдвоенную руну «зигель», никто не плевался вслед, никто не матерился. Но любви не вышло, вообще, совсем. Дагестан не цапнул, оставшись в памяти чем-то сильно так себе.

А красота? Она там есть. Она осталась в памяти навсегда, и такой, что не забыть. Въевшейся, как первая группа детсада, отцовская смерть, выпускной со школы, рождение сына и первый трассер к твоей тушке.

Какой он, Дагестан, если забыть о срочке, если увидеть что-то красивое, как им поделиться?

Всё проще простого. Будете в Новгороде Великом, сходите в художественный музей, в предпоследний зал, где слева от входа, после Шишкина, на стене огромный Лагорио. Лев Феликсович умел в море, в Италию, в лес с гротами, во всю возможную красоту. И его Дагестан точь-в-точь мой, увиденный первым утром Первомайки, сразу из палатки и налево, в пролом стены, курсом норд-ост, на восход солнца.

А там, проявившись алым поверху, белым понизу и тьмой после всех посерёдке, на свет взял и показался Кавказский хребет, старый, седой, в багровых сполохах восхода по льду шапок и снегу гребня, хоть сейчас отправляй весточку с Гондора к роханцам.

Так что, да, есть в Дагестане красота и она вечна, спасибо, что позволила себя увидеть.