«Вы опять упустили „я“»

Определённое возвращение спустя год с момента стартовой публикации с долгим обновлением. Немного странным кажется то, что война не заставляет меняться так, как могла бы. Смерть людей слишком привычна.

Ничего у нас не получается за деньги. 

Нельзя убивать людей, пока ты сам ни увидишь воочию, как это происходит. 

Деньги не устремятся за нами на биржу, если некому на неё устремится позже смерти.

А выживший циклично превознесёт свой голос над прочими, вдохновляя его фактом своего всё ещё продолжающегося существования.

Не будет ни желанных денег, ни уникальности жизни перед так же имеющими право на это. Даже если привычно иное.

Мне никто не давал целиком удовлетворительного ответа, что делать дальше, если ракете всё равно на людей, превращаемых в трупы. Мир — ублюдочен. Но без понимающих это он, должен быть, и не стал бы в восприятии одной из своих сторон другим. 

Он всё ещё есть, как и мы.

«Золото в глазах Ангелов было несравнимо с иным золотом, вшитым в одеяния заправляющих Землёй от династии к династии, от семьи к семье, от союзу к союзу, что оставалось в пределах человеческой жизни так долго... Как унести его за собой в последний миг? Как не разрушить ощущение того, что это всё не было напрасным? Как сделать богатство выше смерти?

Золото в глазах Ангелов оставалось с ними на протяжении всех тысячелетий их существования. Но — такое же холодное и бесполезное. И возвращение к эмоциям любой направленности пересеклось с желанием бессмертия от заправляющих Землёй.

Договор между инопланетными роботами и дирижёрами мировых преступлений был заключён давно. Однако условия ни первых, ни вторых всё никак не хотели выполняться.

«Мы добыли последние крики умирающих детей, когда их конечности разорвались от пытки натянутыми верёвками... В прошлый раз отсечение лезвиями было слишком быстрым, поэтому интенсивности боли могло оказаться недостаточно для вас, — натянуто улыбнулся один из носителей золотых одеяний, протягивая представшему перед ним Ангелу золотую же капсулу. — Мы учли недочёт и высекли эмоции, ещё более сильные в своём переживании. Обмен наконец-то должен быть произведён по установленным правилам: предоставьте нам ваше бессмертие в ответ».

Ангел сам раскрыл капсулу, дабы ни одна эмоция ненароком не выскользнула мимо. Сам запустил руку внутрь, дабы ощутить тот бесценный поток информации, которую он и другие Ангелы внедрили бы в свою программу... Но, как и во все предыдущие разы, здесь оказалось пусто.

«Вы не выполнили свою часть договора, — бесстрастно произнёс Ангел. — Тут нет эмоций. Мы не можем взять себе то, чего нет».

Носитель золотых одеяний непроизвольно задёргал левым глазом. Натянутая улыбка едва не треснула из-за обилия ботокса под кожей. Так хотелось выглядеть моложе, чтобы меньше вспоминать о смерти.

«Мы делаем всё, что вам нужно, чтобы получить максимум самых сильных негативных и разрушающих эмоций от населения Земли, а вам всё ещё мало! — взвыл он. — Мы лоббируем радикальные идеи полового и религиозного фашизма и презрения, надавливая на больные точки и физиологические нужды жертв и обещая помочь им найти спасение во вреде другим жертвам, настраивая их друг против друга, мы разрушаем супружество, мы калечим будущее детей, мы уничтожаем нации, мы организовываем глобальные истребления и голод, мы превращаем людей в психопатов и убийц, видящих смысл своей жизни только в разрушении себя и всех, кто существует вокруг них... Мы направляем их взгляд не на них же самих, а — на другие части человечества, чтобы они не замечали, как мы влияем на них, пока они оставались бы поглощены обсуждением той или иной единицы общественного сброда... И если мы захотим, чтобы они начали истреблять друг друга, не боясь потерять и собственную жизнь в войнах и геноцидах, они сделают это. У них больше нет иного ориентира, кроме того, чтобы делать то, что им говорят. Мы даём им цель только исполнять наши планы, отнимая у них выбор действовать по-другому... Мы делаем всё, чтобы они жили не свою жизнь, а распыляли её на других, которые совершают в ответ то же самое. Это идеальная масса без собственной воли и даже малейшего понимания того, кто они вообще такие... Мы уничтожили понятие „человек“. Мы отучили его размышлять и сочувствовать и отняли у него его главное достоинство по сравнению с другими созданиями планеты — мы забрали его самосознание! Мы тотализировали его в машину для производства тех самых эмоций, которые вы от нас требуете, а вы всё так же говорите, что их как будто бы нет! Что ещё мы можем придумать, чтобы забрать у массы её ярость, ненависть и желание убить всех — и преподнести это вам? Как ещё мы должны оморочить её?!»

Долгие речи отчаяния превратились в прерывистое дыхание. А внутри всё распирало от страха. Деньги, власть, территории... Этот плен невозможно было оставить. Ведь заправляющим Землёй всегда хотелось лишь больше.

Запуганный взгляд застыл на инопланетном хозяине в поиске хоть бы какой-нибудь надежды.

«Вы отняли у человечества возможность не страдать. Но вы по-прежнему не можете отнять у него определение себя как субъекта страдания. В том и заключается ваша ошибка, — постановил Ангел после обработки полученных данных. — Вы опять упустили „я“».

Слеза на ботоксной щеке казалась слишком маленькой и нелепой для того, чтобы уместить в себе безутешный плач людей, столько лет негласно исполняющих роль доноров эмоций. Но всё же робот смахнул её на свой палец.

Странный механизм. А работал понятно.

«Почему даже вы умеете плакать, когда всё получается не так, как вам хочется?»

Управляющий Землёй нелепо шмыгнул носом и просто махнул рукой:

«Это для меня равно концу целой моей жизни... Вы, как и все те низкосортные существа, не поступающие всегда согласно моим установкам, ненавидите меня до такой степени, что желаете мне смерти! А ведь в ином случае я мог бы пережить последнего из них — и, наверное, наконец принести им... благо».

Ангел с величественной медлительностью склонился над ним. То ли ради некой справедливой воздачи по делам его хреновым, то ли с намерением погладить по головке.

«Откуда такая тяга его ублажать — то, что вы, люди, называете „эго“?»

«Э-э-эго... Должно быть, от обиды на жизнь...»

Ответ требовал полной серьёзности.

«Человек же всегда оставался меньше жизни, когда нам нужно всё наоборот! Жизнь подчиняется живущим...»

«Инструментом для сего подчинения, несравнимым ни с чем прочим, до сих пор являются деньги?»

Странная нужда. А существовала понятно.

«Много денег», — тут же улыбнулся человек.

«Как тогда бесполезно для носителей „я“, представляемого вами и прямо сейчас, что даже при их колоссальном наличии вы можете плакать».

В золотых глазах пропал всякий фокус на объектах внешнего мира. Запустился процесс обработки данных, ведущих к разгадке сущности пресловутого меня... 

И робот пал грудой отныне бесполезного железа.

***

Он знал, кого хотел бы услышать прямо сейчас. Когда внутри до сих пор клокотали вулканы, хотя все слова уже и были сказаны, но в душу так и не вошло чувство того, что его поняли. Казалось, существовал пока только один, кто ощущал его самим ритмом — и при том не пытался изменить. Кто не надевал на него никакие маски из проекции своих ожиданий и после не порицал его за то, что он никогда их не носил... Ведь его собственный ритм брал начало из этого же истока. А исток, в свою очередь, очень любил брать в себя по тридцать глотков виски несколько раз подряд после прошлых пятидесяти и тосковать из-за паршивости жизни.

Последним памятным моментом этого для Мистера Рок-н-Ролла стал раз очередного интеллектуального бодания с Мисс Поп — однако, уже без участия всё решающего револьвера Мистера Кантри.

Он уж чересчур быстро затыкал пасти всем убеждённым в правоте своего гнева шакалам.

«Это дерьмо с твоих вонючих ботинок просто повсюду! — возмущалась она, тыкая пальцем во вполне материально проявленные кучки грязи в общем коридоре, слегка дотянувшиеся до дверки в её апартаменты. — Чистись до того, как заходишь сюда, или убирай за собой!»

Он, взвинченный морально от одного только её голоса, небрежно метнул взгляд на пол. Затем — на гордые панковские берцы на ногах. Старый слой пыли и земли выглядел уже как родной.

«ХЕР ЛИ Я ДОЛЖЕН КАЖДЫЙ РАЗ ИЗ-ЗА ТЕБЯ ЧИСТИТЬСЯ, ЕСЛИ ПОТОМ ОНИ ОПЯТЬ БУДУТ ТАКИМИ ЖЕ? — огрызнулся он в том тоне, в котором разговаривал только с ней. — МНЕ И ТАК НОРМАЛЬНО, А ЕСЛИ ТЕБЯ БЕСИТ, ТО САМА И УБИРАЙСЯ, ГЛЯНЦЕВАЯ ПРИНЦЕССКА...»

Ещё одна бессознательная атака не заставила себя долго ждать.

«Ты живёшь тут не один, свинья, и должен хотя бы минимально уважать других! — взмахнула руками Мисс Поп, едва не испортив свою в совершенстве уложенную причёску. — Я не оставляю после себя никакого говна, чтобы на него любовались все... Нравится существовать в грязи, так и разводи её только в своём срачельнике!»

Теперь взор его стремительно переместился к молчаливой фигуре впереди. Мистер Блюз, кажется, внимал ни тем злосчастным кускам дерьма, так её выбесившим, ни грубым ответам его младшего брата на её унижения, и даже — ни привычному раздражению обоих по отношению друг к другу... Рок всегда чувствовал, что его ум понимал больше. А опьянённый — так вообще.

Чёрт возьми, почему он сам не понимал столько же?

«Ты знаешь, что ты устал от всего этого, мой мальчик», — возникло в голове после одного лишь вида приближения бутылки к до того плотно сомкнутым губам. Тихий всплеск поглощаемой жидкости на миг перебил стервозные крики Попсы. Он знал... Или выдумал эти беззвучные слова Блюза в надежде на то, что хотя бы кто-то сопереживал ему сейчас?

Он знал, как хорошо было бы для него прекратить отдавать власть над собой этому сучьему голосочку, вечно поливающего его помоями. Но вместо призывающего к долгожданному миру манифеста язык завернул в уже выученную эскалацию конфликта:

«ТВОЙ БЛЯДУШНЫЙ РОТ СОЗДАН ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ СОСАТЬ РЭПУ — ВОТ ИДИ И ИСПОЛЬЗУЙ ЭТО ПО ПРЯМОМУ НАЗНАЧЕНИЮ, ПОКА Я НЕ ЗАТКНУЛ ЕГО ИМЕННО СВОИМИ ВОНЮЧИМИ БОТИНКАМИ!»

Секунда. Пять. Безмолвие.

И он увидел в отражении в её глазах не себя. 

Там был кто-то, уничтоживший на те бесконечные пять секунд всё её крикливое, но крошечное существо. И он действительно устал от того, что им снова оказался именно... он.

Но после она начала всё заново.

Таился ли в данном цикле толк, освобождающий хоть кого-нибудь?

Наконец Мистер Блюз заговорил так, что уже нельзя было сомневаться в том, как явственно это звучало для ушей — и Рок-н-Ролл ощутил отчего-то, точно он мягко обвил его голову где-то у шеи и приклонил вплотную к невидимой луже крови, которую металлист выплакал из сердца за всё время существования Попсы с его непрестанно сопутствующим самоизбиением:

«А ты у меня ещё в самом деле мальчик...»

Лживая правда.

«Я ПРОСТО ХОЧУ ЖИТЬ С ОЩУЩЕНИЕМ ТОГО, ЧТО МНЕ НЕ ПРИДЁТСЯ СТАНОВИТЬСЯ ЛУЧШЕ ИЗ-ЗА РАСХОЖДЕНИЯ С МНЕНИЕМ ДРУГИХ. ДЛЯ СЕБЯ Я И ТАК УЖЕ ЛУЧШИЙ... МОЖЕТ, ЭТО ВЫ НЕ ДОТЯГИВАЕТЕ ДО МЕНЯ И ЗАВИДУЕТЕ, ЧТО МАЛЬЧИК, НАПРОТИВ, УЖЕ ВЫРОС? ДАЖЕ ПО СРАВНЕНИЮ С ТОБОЙ, БЛЮЗ, Я ВЫГЛЯЖУ БЛАГОРАЗУМНЕЕ: НЕ УСТУПАЮ НИКОМУ, ТОЛЬКО БЫ ПОНРАВИТЬСЯ... В КОНЕЧНОМ СЧЁТЕ, НЕТ НИКАКИХ ОГРАНИЧЕНИЙ, КРОМЕ ПРИДУМАННЫХ НАМИ ЖЕ».

«Джентельмены не оставляют за собой грязь, — тревожно воззрился голубоглазый образ из мёртвой эпохи ясной самоидентификации. — Так же было бы по-настоящему лучше и тебе...»

Рок долго пялился на бухого старшего брата всеиспепиляющим взором совсем иных зеленушных очей. И сам он чувствовал это как неутомимую борьбу «гляделок» не только с ним, но и с тем клятым дамским угодником.

«Ничего в мире, мать твою, не меняется», — заключил Блюз, сменив один виски на другой.

Пришлось моргнуть.

«КАК ТЫ СМЕЕШЬ ГОВОРИТЬ О НАШЕЙ МАТЕРИ ПОДОБНОЕ?»

«У тебя же нет ограничений».

«Я... — новая мощь горящего под кожаными штанами мягкого местечка зачем-то превзошла былую. — Я ОБЕЩАЛ ЕЙ, ЧТО ВСЕ ЕЁ ПОЛЮБЯТ, А ОНА И НЕ ПРИБИЛА МЕНЯ ЗА МОЁ... СЕЙЧАС ВПЕЧАТЛЯЮЩЕЕ СЛОВО НАЗОВУ... НАПЛЕВАТЕЛЬСТВО К НЕЙ, КОГДА Я ВЫСОСАЛ ВСЁ!»

«И толку-то? — повторился шёпот Рокабилли. — Ни я, ни ты теперь не знаем, что нам вообще нужно, а другим по-прежнему без разницы, выживем ли мы среди них, если они сами выживают и без нас».

Нет.

«Наш крик бессмысленен, когда он не отвечает на эхо крика окружающих. Значит, им с самого начала нужны были вовсе не мы. Жизни без разницы на живущих».

На кой ляд обходиться с ним именно так?

«ТАК И МНЕ ТОЖЕ БЕЗ РАЗНИЦЫ!» — закричал разноцветноглазый мальчик.

«Вприкуску с зефирами своими отведуй, — Мистер Блюз бережно всучил Попсе пока что вполне целёхонькое вместилище пьянящего янтарного сока. — Ситуация извернулась так, что по-другому тебе понять не получится...»

Мисс Поп привычно растопырила ресницы:

«Чего?»

Одной возникшей на секунду мыслью Блюз откинул набросившегося на них «властелина тьмы» материализованной почти до самого потолка колонной. 

«Раз мы не дотягиваем до тебя, нечего быть наравне с нами», — потухшим голосом произнёс он.

Мисс Поп вновь сделала вид, что ей ничего неясно. Оно всегда оказывалось проще, чем взглянуть прямо на себя при отсутствии криков окружающих.

«Чего?..» 

 Блюз метнулся назад к виски и, деликатно приклонив традиционную для него ёмкость до раздражения инстинктивно в направлении рта, отпил.

«Хорошо, иди уж сахар какой-нибудь сожри... Не мешай мальчикам быть лучше всех даже при наличии сердца внутри».

Однако... иначе быть и не могло.

«Как вы заебали меня, конченные алкаши!» — закричала Попса, кидая бутылку.

Руки в завсегадтайском синем строгом костюме безвольно поднялись вверх:

«Тебе не стоит опускаться до нас. Нам лишь тяжело долго выдерживать себя в том мире, который плевал уже и на нас».

Колонна не спустилась вниз до той поры, пока Блюз сам маленько ни протрезвел. Всевозвышающийся Мистер Рок-н-Ролл, на удивление, выглядел более смирно. Как-никак, а родимый вместитель меланхолии же не мог ему угрожать.»