Заметки автора, которого никто не читает №2. Что такое региональный теологический нуар?

Раз уж мы договорились с пустотой, в которой растворились мои первые просмотры, что я пишу медленно, обстоятельно и никуда не тороплюсь — давайте поговорим про жанр. Я назвал его для себя «региональным теологическим нуаром». Если коротко, то это фьюжн на стыке мрачного (местами приземленного, бытового - в деталях) реализма и суровой, колючей изнанки окраин.

На Автор Тудей принято строить миры из эльфийских замков, статус-баров или космических станций. Мне это неинтересно. Я решил обжиться в казанской промзоне на на одной из улиц в промышленной зоне, среди высоких отсыревших заборов, элеваторов, железнодорожных путей и оставленных (расселенных) домов. Моя история дышит ледяной сыростью, пахнет отработкой химкомбината, мокрыми ковриками заниженной «Приоры», ржавыми граблями и сухим декабрьским снегом, сквозь который пятнами проступает темная, не промерзшая еще земля. Нуар в моем тексте не состоит из типичных жанровых клише, здесь нет детектива, роковой женщины в алом платье, дымящегося кольта и четкого деления на добро и зло. Жанровая принадлежность просачивается сквозь тоскливую постсоветскую действительность городских окраин.

Почему теологический? (Возможно, потому что я теолог! :) ) Потому что именно здесь, в этой грязной, узнаваемой реальности работает странный Институт. У них усатые сторожа, советская мозаика на стенах, ведра на этажах и душная ведомственная бюрократия. Но когда они выходят на жатву, обычный морг переполняется телами, серебряные кубы Скуратова начинают утробно верещать на столах, а Высшая декларация перемалывает посмертный испуг человека в сухой энергетический ресурс. Система ловит людей по лекалам, описанным в Бардо Тхёдол — на их страхи и земные привязанности.

Это история о том, как мир оказывается вывернут наизнанку. Здесь нет супергероев и магии. Здесь есть израненный пастор, чей колодец веры высох до чернозема, и он возвращается в отчий дом неподалеку от Института, чтобы воскреснуть в роли «темного пастыря» уличной банды ради спасения сына. Здесь есть студенты, которые ушли за «стену из тайны» от экзистенциальной слабости и скуки, а теперь с трудом запихивают в ведомственные гробы распрямляющиеся, заклинившие руки и ноги своих кураторов.

Адык (круглолицый монах-буддист, которого привезли из-под Саратова) говорит: «Вы фотографируете мусор, а потом питаетесь им». И он прав. Вся эта всевидящая Система — безликий ассенизатор, собирающий ментальные отходы человеческой психики. И её руководители в полумраке кабинетов жадно потрошат кубы с подноса, дегустируя чужую боль под утробное урчание.

А еще потому что в романе присутствует свет, но его очень мало. Некоторые ловят его, другие готовы стать его источниками, но большинство просто летит на него, словно мотыльки и это, в действительности, грустно.

История здесь развивается по спирали, подробности медленно проступают из темноты нечеткими контурами, формируя образ еще одного персонажа. Город, отдельные улицы, дома, укромные уголки, Богом позабытые места, оставленные всеми. Хмурые, неприветливые окраины, где царят суровые законы, они здесь не "просто так". Это дань памяти, это уважение, это экскурс по волнам минувшего и литературное допущение - "а вдруг". 

Роман полифонический, поэтому героев будет несколько. У каждого своя история. Экватор романа официально позади, сейчас активно работаю над 21 главой (вот такой я трудолюбивый, да), но не стоит забывать, что это черновик. Закончу, а дальше пилить напильником. А пока буду и дальше потихоньку рассказывать пустоте про изнанку этой промзоны.

Заходите греться, у нас в избе Фарук как раз обогреватель выкрутил на максимум, а в красном углу рядом с иконой мерцают серебряные кубы.

И если в этой экзистенциальной пустоте появились отдельные искорки интереса, намекните, хотелось бы вам знать лорные подробности до публикации самого текста. Готов поделиться, штурм пустоты продолжается.