Откуда взялись жадные лица?

'Жадные, тупые лица — откуда они взялись? Ведь вчера их еще не было.'

Можно судить о всём приземленно: мерить, взвешивать, предвидеть: Человек выше сытости, а иными словами — выше золота — когда у него на первом месте Бог.

В коммунизме на первом месте догмы марксизма, одна из которых гласит: «сила — повивальная бабка любого старого общества, беременного новым.»; на втором месте — догмы 'катехизиса революционера' — этой азбуки безжалостного насилия. Нет разницы между сими догматами, т.к. Маркс ревностно защищал революционный террор вроде единственного средства прихода к власти, а Ленин описывал диктатуру пролетариата как господство не ограниченное законом и основанное на насилии. И это понятно, Ленин обожал Нечаева, как многие гитлеровцы обожали Наполеона, — не меньше других нигилистических убийц, которых называли анархистами, чьи стремления сосредоточились в мантрах: 'нас можно уничтожить, но тогда мы унесем с собой целый мир - мир в огне.', что совсем далеко от Хеменгуэлевского 'человека можно уничтожить, но победить его нельзя.' и еще в мантре 'пусть не останется ничего, ничего, ничего.'

Ничего, ничего, ничего,

Сколько было потерь всё равно.

Откуда взялись эти догмы? Если немцев Гегель немало вдохновил на свержение императора Вильгельма II в 1918, то русских на свержение Николая II в 1918 году. В «Философии истории» он восторженно писал о Французской революции: «Это был великолепный восход солнца. Все мыслящие существа праздновали эту эпоху». Гегель видел в революции победу идеи свободы разумной воли, которая должна управлять действительностью. Он сравнивал её с моментом, когда человек впервые сознательно поставил мысль выше традиции. Его 'мысль' — это та самая богиня разума, на чью могилу потом приходил Бунин, увидев, что здесь похоронена обыкновенная заслуженная артистка, полуголая Мельпомена.

У него был фанат...

Михаил Александрович Бакунин — этот деревенский мальчик из Тверской губернии в 15 лет стал юнкером Петербургского артиллерийского училища, но его отчислили за нерадивость и дерзость — он обиделся и после службы в армии сблизился с Московским кружком Станкевича, увлёкшись идеями Гегеля, что дало свои ростки в его сердце.

«Беспокойное, тревожное и глубокое движение духа, беспрестанное стремление вдаль, без удовлетворения реальным...» – так характеризовал Белинский Бакунина, если не ошибаюсь.

И сейчас мы знаем его как революционера и одного из теоретиков анархизма и народничества.

Как в сказке «Вниз по волшебной реке»:

— Я пришёл предложить вам престол нашего государства! — робко сказал писарь.

— Так, так, — застучал пальцами Кощей. — Престол — это хорошо. А что ваш царь? Макар, кажется?

— А царь собирается нас бросить. В деревню уехать.

— Ну что же. Там ему самое место. Макары должны гонять телят!

— Ах, как вы здорово сказали! — воскликнул Чумичка. — Можно, я запишу это в книжечку? Чтобы не забыть.

— Я вижу, ты неплохо соображаешь, — сказал Кощей. — А кто ты по должности?

— Писарь, ваше величество, я просто писарь Чумичка.

— Отныне ты не писарь! — сказал Кощей. — Я назначаю тебя своим первым другом и советником!

Закончил свою Революцию в Германии он еще до рождения Нечаева [интересная говорящая фамилия, может, от глагола 'не чаю'] призывом, который так легко перекликается с оставшейся от заключённого на стене советского концлагеря записью «оставь надежду всяк сюда входящий»: «Возложим наше упование на вечный дух, разрушающий и уничтожающий». Бандитское упование, если честно, а бандитизм жаден — кто не собирает, тот расточает, рушит, кто не строил. (Так рушили башни близнецы 11 сентября поклонники определенной книги, когда в ней еще содержались советы по сооружению самодельной бомбы). И поэтому, о чем мы говорили в одной из предыдущих статей, женщина, жена, мать, рождающая, созидающая детей, никогда феменизм не придумает — его сочинил мужчина, вроде Томаса Морра, Томаззо Кампанелла, какой-то садист, желающий отнять у женщины ее вечную женственность — её материнство. И таких садистов в любую эпоху достаточно. А все привилегии, все престижи этой идеи — только туман многословности, потому что предоставить образование всем людям, а не только одного пола, можно и без красных речей, как это сделала Екатерина II в 1764, что дало дальнейший плод в 1870-х годах и дало бы еще плоды без всяких мятежных дуновений.

В сатанинских 'тенденциях' Бакунина сомневаться не стоит.

Новое общество, которое построили эти убежденные, мы можем рассмотреть поближе в подзорную трубу трудов Солженицына, можем погрузиться в жизнь этого общества как в кино, как в труды Владимира Зазубрина, где женщина вдруг оборачивается к вам с воздыханием: «Товарищи... Я так жить хочу... Товарищи... Я так жить хочу... Товарищи, пожалуйста... Товарищи, я... Я жить хочу...» Но боюсь, нам не пригодится для этой архивариусной затеи ни подзорной трубы, ни экранного искусства миражей — достаточно оглядеться вокруг, а можно и впереть очи в себя — внутрь.

Нашли?.. Не оставил ли прошлый век на нас следы пальцев рук, как преступник на трупе, не раскрасил ли наши души каким-нибудь клеймом на плече вроде: 'Я разрушаю социум'? «Но ведь общество когда-нибудь должно понять, что ненависть разрушает, созидает только любовь, только любовь.»

И общество разрушается. «Как у тебя там, Маэстро? — Всё нормально, падаю!». В нем как цвиль множатся председатели Ники Николсы — новые ворожеи на карточных мастях с их бойцовскими клубами... т.е. опечатка, извините, — клубами самоубийц, вроде синего кита и проч., которые агитируют [или развращают] уже детей, а не взрослых. И видя, как нынешние люди чтят саморазрушение, хвастают самоубийством и грехом как символом мужества, что роднит с содомлянами, будем ли уверены, что новое общество, которое вершили Верховенские — это не современные — мы? Содомляне, между прочим, — идеальная почва для всех революций, и Верховенские это знают. «Нельзя оставлять человека голым. Когда человек голый, он опасный. Революции бывают, когда в государстве много голых людей.»

Как писал Исая о лишенных стыда: «Выраже́ние лиц их свиде́тельствует про́тив них, и о грехе́ своём они́ расска́зывают откры́то, как Содомля́не, не скрыва́ют: го́ре душе́ их! и́бо са́ми на себя́ навлека́ют зло»

Нам поменяли мышление... Но ведь у нас было другое мышление, просто его пришли и — обокрали.

Часто разлив по сту семьдесят граммов на брата,

Даже не знаешь, куда на ночлег попадёшь.

Могут раздеть — это чистая правда, ребята.

Глядь — а штаны твои носит коварная ложь.

И другое мышление в нас присутствовало, когда нас с малых лет учили созидать. Когда образование тесно оплеталось узами объятий Церкви, на Руси жил Левша, а пришли Бакунин с Нечаевым, напоили его водкой, и Левши не стало из-за азарту к саморазрушению — Сократову погибель вкусил русский народ, человек стал ничего не выше, он стал опущенным с небес на землю.

Но можно думать. Мыслить о всём духовно: верить, верить, непрестанно верить, не снижая мысль, выше земных рамок и условий. Не борясь против разрушительных старых беспорядков разрушением этих беспорядков, а борясь наведением порядка. Прежде всего в своем внутреннем мире, а внешний упорядочится сам, подстроится под внутренний: там, где любовь, там повсюду порядок, там всё в порядке. Любите, любите, непрестанно любите и «думайте, думайте, непрестанно думайте» — это одно и то же, на самом деле.

Святые видят вокруг святых, и вокруг святых — становятся святыми. Таково свойство любви — матери гениальности, разумности, великих свершений. Кто ее понял, тот всё понял. А кто всё понял, тому больше нечего сказать, потому что истина не многословна, — и он замолчал.

Заклинаю — помните

hope not hate