Любимое, но не из пережитого, или Размышления о творчестве

Не раз читал у уважаемых мною авторов на АТ о пропускании, условно, да и безусловно тоже, собственного творчества через себя. В стиле: пишу о том, что сам пережил. Очевидно ж. И как может быть по-другому?

Очевидно, да, и заставило меня задуматься. Одна из моих любимых собственных вещей – «Прозрение Слепого». Может неидеальная с точки зрения рифмы. Даже не может, а не неидеальная. Но одна из любимых. 

Но она – не следствие пережитого. Я не был на войне. Срочную служил, когда Афганистан уже закончился, а Чечня еще не началась. Призывался в одной стране, демобилизовался – в другой. Но без войны. 

Почему любимая? Не знаю. Может дело в архетипе, выраженном в памяти предков. В ней ведь война – неотъемлемый маркер. 

Не представлял, как проиллюстрировать стих, но  Анна Курбатова справилась. Стихотворение уже выкладывал в блоге. Повторяюсь. Просто как-то вот с утра вышеприведенные собственные рассуждения – тот самый внутренний диалог – задели.  

Вдали от мегаполиса и шума эстакад

Живет в лесу дремучем старик, что видел ад.

Когда-то был айтишником – надомником с окладом,

Компьютерное кресло он мял часами задом.

И пиво пил хорошее стабильно на обед,

Случалась и истерика коль глючил интернет.

Но в целом шло по маслу – доволен бытиём

И жил без приключений он с мамою вдвоём.

Но вдруг война негаданно, внезапно, как-то вдруг,

Повестка, стены синие и военком с усами:

– При штабе отсидишься, не переживай, мой друг.

Нет в голосе иронии: мол, справимся там сами.

О том айтишник дома поведал своей маме.

В ответ кивок согласия, в глазах – тоска и грусть.

– Что будет, то и будет, – сказала мама, – Пусть.

В ближайшем помолиться спеша за сына в храме.

А тот в штабной машине действительно сидел,

Как раненых привозят он в госпиталь глядел.

Ему порой шептали: – Ну, парень, повезло.

Устроился прекрасно ты всем чертям назло.

Но как-то на рассвете, в тумане – ДРГ,

Бормочут по-немецки – видать из ФРГ,

Налёт их был внезапен, погибли почти все.

А те, кто выжил раненых спасали при грозе.

Айтишник с капитаном отход их прикрывал,

Покуда тот сражённым не рухнул наповал.

Во сне как – в окружении и вражьи голоса,

Не раз казалась Смерти поблизости коса.

 Он до своих добрался неделю лишь спустя,

– В спецназ перевестись, – сказал, – желаю я.

Как будто произнёс в нём те слова другой,

Душа его змеёю сменила свой покрой.

Айтишник, уже бывший, не рядовой штабной,

Спустя всего полгода вернулся снова в строй.

С тех пор он выполнял задачи боевые,

Домой писал лишь изредка и строки всё скупые.

Ему казалось: поступь остановилась Хроноса,

К своим тем утром вышел как из другого дромоса,

О том он размышлял под звёздами экватора,

Охрану возглавляя у местного диктатора.

Со временем Слепой бойца стал позывной,

Все от того, что взгляд его как неживой,

Корректен он к товарищам, безжалостен в врагам,

Без склонности к беседам ненужным по душам.

Не брал в рот алкоголь, чурался и травой, 

Чем после операций снимали стресс порой.  

Бойцы в расположении, Слепой же уходил,

Случалось ночи целые по джунглям он бродил.

И никогда не спрашивал: который день и год,

Под солнцем Чёрной Африки ему казалось в лёд

Давно уж превратилась ослепшая душа,

Не только мир вокруг, но и себя круша.

Но взвод Слепого как-то в засаду угодил,

Близ неглубокой речки, где дно – один лишь ил.

Противник был разгромлен, у наших нет потерь,

И вдруг айтишник бывший средь пальм увидел дверь.

Почувствовал он холод, хотя вокруг жара,

И кажется услышал он чей-то глас: – Пора.

И сразу, без раздумий, шагнул через порог,

– Слепого Африканский пристанищем стал рог.

Так кто-то из товарищей его проговорил,

Когда комзвода рухнул спиною в вязкий ил.

– Обидно, после боя, – негромко произнёс,

Когда отряд с задания Слепого тело нёс.

Из цинка гроб, винтами шумит, близ, вертолёт, 

Пилот нетерпеливо минут как десять ждёт.

Но вдруг внезапно голос: – Он кажется живой;

Комроты взмах рукою: – Медбрат, погодь, постой!

Едва совсем заметное движение ресниц, 

Из негров кто-то рядом пал потрясённый ниц,

На стол к хирургу снова кладут бойцы Слепого.

– Живой, – кивает врач, – но случая такого

Я не встречал доселе: 

Он полчаса назад был мёртв на самом деле.

Полгода где-то в коме комвзвода пролежал

И полностью седым за это время стал. 

Пришел в себя он ночью, палата словно грот,

Сквозь выход из неё звезд полный небосвод.

А у Слепого чувство, что будто бы прозрел,

Отныне он не смотрит на мир через прицел.

На Родину вернулся как раз под первый снег 

То ль Одиссей, то ль Ной, покинувший Ковчег.

Он не звонил знакомым и не писал друзьям.

… С тех пор прошло немало и месяцев, и лет,

И егерь иногда неяркий видит свет

В лесной избе, где память осталась по боям,

Живёт старик, не ведущий счет проходящим дням.

Он не один, с ним рядом всегда и Рай, и ад,

И оттого на Небо его нередко взгляд,

Днём молится о павших, а ночью – о живых,

И чтобы было меньше душой людей слепых. 

Михалыч

Дромос – что-то вроде временного портала в микенском цикле ОЛДИ. В египетской, этрусской и крито-микенской цивилизациях дромос представлял собой, если не ошибаюсь, туннель в погребальную камеру. 

9 – 22.12. 2024. Чкаловский