«Учитель, который много раз обманул смерть»

                                                               Аннотация

Все, что рассказано в этой книге правда, есть подтверждения, и фото и фильмы.. «Я не профессиональный писатель — я учитель. Эта книга — беспощадная исповедь человека, который прожил жизнь «на грани» и выстоял там, где другие ломались. Я — преподаватель ОБЖ с 26-летним стажем. Но когда я говорю ученикам о безопасности, я не цитирую учебники. Мои знания оплачены ценой, которую не рискнет повторить никто. Это статистика выживания за гранью человеческих возможностей. Я решил подвести финальную черту. Нужна ли эта исповедь кому-то, кроме меня? Не знаю. Если прочитанное зацепит вас — дайте знак. Только так я пойму, стоит ли открывать вторую главу. Каждый день я вхожу в класс, и ученики видят обычного старика-ОБЖшника. Они сидят за партами, уткнувшись в свои смартфоны, лениво перелистывают страницы и тихонько подхихикивают. Они смеются над банальными, пресными правилами безопасности из стандартных школьных учебников, зевают от скуки и даже близко не подозревают, что прямо перед ними, у доски, стоит человек, который обманул смерть десятки раз. Человек, чей личный учебник выживания написан не чернилами, а собственной кровью и шрамами.

Им кажется, что все эти «чрезвычайные ситуации» — просто параграфы для оценки в журнале. Они не знают, что такое настоящий, липкий ужас. Они не знают, каково это — быть похищенным по-настоящему.

А в моей жизни был и такой круг ада. Это был дикий, безумный розыгрыш от близкого друга, которого я приобрел за время службы в милиции — вот так специфически, на излом, проверялась наша дружба. С его стороны это были подпольные съемки какого-то фильма, о котором меня никто не предупредил. Меня взяли жестко, профессионально, без единого шанса на сопротивление. Я не знал, что это игра. Для меня всё происходило здесь и сейчас, в реальном времени. Нанятые актеры были настоящими спецами, прошедшими суровую школу спецназа — они работали так достоверно, что у меня не возникло ни тени сомнения. Вокруг разыгрывались якобы реальные, кровавые убийства, а меня, связанного, притащили в глухой, мрачный подвал.

Там, в сырой темноте, эти «преступники» начали хладнокровно обсуждать мой финал.  Они деловито приготовили раствор и прямым текстом заявили, что сейчас живьем закатают меня здесь в бетон. В моей голове намертво застыл один единственный, леденящий приговор: «Всё. Это конец. Меня убьют, зальют в подвале, и никто никогда меня не найдет. А если и найдут — я сяду пожизненно за то, чего никогда в жизни не совершал». Мозг просто плавился от этой дикой несправедливости и ужаса неизбежности.

Это кино длилось всего сорок пять минут, а снималось 3 недели, но за это время чужого съемочного процесса я успел мысленно постареть на целую жизнь, перешагнуть через собственный рассудок и заживо похоронить себя под слоем бетонной заливки. Когда занавес упал, маски были сброшены и выяснилось, что это «шутка», розыгрыш, проверка на дружбу и я ее выдержал, внутри меня не было ни злости, ни облегчения. Там воцарилась звенящая, абсолютно мертвая тишина. Мой страх, который еще оставался после аварий и драк молодости, в те сорок пять минут в подвале выгорел до самого основания, оставив лишь холодный пепел. Все спецы меня поздравляли, что я не сдался, когда любой бы с ума сошел, а я просто как заново родился. Этот фильм у меня, но его нельзя выкладывать по понятным причинам.

И теперь, когда я смотрю на детей, их улыбающиеся, беззаботные лица в классе, я имею полное, выстраданное право закрыть этот скучный учебник, положить его на стол, посмотреть им прямо в глаза и сказать: «А теперь забудьте всё, что вам читали до этого. Слушайте, как выжить там, где правил больше нет, ведь я выживал, и не раз...»

Под моей рубашкой скрыта карта дорог, по которым она годами ходила кругами. На моем счету двадцать три перелома, шесть автомобильных наездов на меня, и одна тяжелая авария с опрокидыванием машины. Я четыре раза тонул и дважды горел от ударов током. Мои девяностые— это жестокие драки почти очень частые, дипломатия… Кровавый, жестокий бой за право быть уважаемым среди толпы, где за малейшую слабость тебя просто уничтожали. Но самое страшное ждало меня не на улицах, а за закрытыми дверями соседских домов. Я рос там, где одновременно, в одно и то же время, орудовали два жутких чудовища — Марц и Гордовенко. «Их лиц нет в интернете, их дела до сих пор пылятся в секретных архивах под грифом „не для печати“,...» 

Марц жил со мной по соседству. А мать второго маньяка была моим классным руководителем с первого по третий класс. Удивительная женщина, настоящий ангел, которая отдавала нам всю душу. Она учила меня писать и верить в добро, пока в ее собственной семье рос настоящий, хладнокровный демон. В семнадцать лет мой нос собирали по частям, но сердце мне разбили гораздо раньше. Меня предавали столько раз, что я сбился со счета. Но до того, как стать педагогом и застегнуться на все пуговицы, я был одним из "четырех мушкетеров". Мы прыгали по весенним льдинам и делали самодельные гранаты из сифонов. Мы уцелели там, где обязаны были погибнуть. Сегодня я расскажу, почему их больше нет, а я — выжил, но едва не потерял душу. Как после армии, суровых 90-х и бесконечных схваток не стать злым? Это история о том, почему в 56 лет автору больше не страшно. Это гимн человечности, сохранившейся вопреки всему. О том, как выжить, когда тебя не один раз бьет разъяренная толпа, и как остаться Человеком, когда весь мир толкает тебя в пропасть. «Что бы ни случилось — живи». Это не просто девиз. Это право, выстраданное каждой минутой борьбы за следующий вдох.

                   Итак, начинаю рассказ.

                   ГЛАВА 1. Иммунитет к боли

Говорят, время лечит. Чушь. Наглая, утешительная ложь для тех, кому не хватало смелости заглянуть бездне в глаза. Время не лечит — оно закаляет. Делает это грубо, безжалостно, методично опуская тебя в раскаленный кузнечный горн, а затем швыряя под тяжелый молот судьбы. Оно выжигает из тебя все мягкое, оставляя лишь тугую, звенящую сталь. Когда мне исполнилось пятьдесят пять, я вдруг поймал себя на странной, почти пугающей мысли: мне больше не страшно. Вообще. Ни перед чем. Этот вывод не был вспышкой паники или бравадой. Он пришел тихо, как осознание очевидного факта — словно я посмотрел на термометр и увидел ноль градусов. Почему? Всё просто. Страх — это всегда ожидание неизвестного. Это липкая, удушливая тревога перед тем, что еще может случиться, перед темным углом, в который ты еще не заглядывал. А в моей жизни тайн, загадок и сюрпризов почти не осталось. Мир выложил передо мной все свои козыри, и большинство из них оказались краплеными. Когда ты двадцать шестой год подряд изо дня в день переступаешь порог школы, ты кожей ощущаешь этот груз. На твоих плечах мертвым, свинцовым весом висят сотни детских жизней, их хрупкое будущее, их сиюминутная безопасность. Это ответственность, от которой сводит зубы. Добавьте к этому звуковую память: когда ты двадцать три раза в абсолютно разные периоды жизни отчетливо, в полной тишине слышал сухой, ни с чем не сравнимый хруст собственных ломающихся костей. Когда ты трижды заглядывал в тот самый глухой, темный коридор, откуда живыми обычно не возвращаются, и чувствовал оттуда могильный сквозняк... Страх просто атрофируется. Он не может жить в таком режиме. Он выгорает дотла, до серого, невесомого, отработанного пепла. На его месте образуется вакуум. Иммунитет. Тот шестилетний мальчишка с разорванным лицом, который в далеком 1977-м бежал по дороге, задыхаясь от собственного крика и пытаясь удержать ладонями хлещущую кровь, еще не подозревал, во что ввязался. Он бежал к маме, наивно веря, что ее объятия исправят этот мир. Он не знал, что этот первобытный ужас — всего лишь первый, робкий, пристрелочный аккорд в оглушительной, безжалостной симфонии будущих испытаний. Мальчик не догадывался, что всего через пять лет, когда ему исполнится одиннадцать, смерть заберет его детство окончательно. Она обоснуется у самого порога его дома и заберет соседскую девочку грязными, ледяными руками маньяка, оставив после себя шлейф липкого, ночного кошмара для всей округи. Он не знал, сколько предательств от самых близких, казалось бы, монолитных людей ему придется проглотить в будущем. Глотать молча, сухими кусками, не морщась и судорожно сжимая кулаки в карманах, просто чтобы никто не заметил его слабости. Он не знал, сколько раз в буквальном и переносном смысле ему придется собирать по винтику, по крошечным деталям не только изуродованный, разбитый в щепки металл своих автомобилей после очередных аварий, но и собственную, искромсанную в клочья, растоптанную веру в человечество. Сегодня я стою перед зеркалом. Вглядываюсь в свое отражение сквозь тусклый утренний свет. И вижу шрамы. Сеть белесых линий, отметин, неровностей кожи. Но для меня это давно не следы прошлых поражений и не поводы для жалости к себе. Это мои боевые ордена. Мои знаки отличия, выжженные на теле самой жизнью. Мой настоящий, чистый страх навсегда остался там — на залитом кровью, холодном клеенчатом столе в полутемной деревенской операционной. Я до сих пор помню этот мертвенно-холодный, слепящий свет ламп, бьющий по глазам, и свист собственного прерывистого дыхания. Всё, что случилось со мной после той страшной ночи — это уже не про ужас. И точно не про панику. Это про чистое, злое, убойное упрямство. Про то самое «выстраданное право жить», право дышать полной грудью, о котором я теперь каждый день твержу своим ученикам, намертво впиваясь взглядом в их удивленные глаза. Я пытаюсь передать им эту силу до того, как жизнь решит проверить их так же, как меня. Чтобы понять, как я в итоге пришел к этой звенящей, абсолютной, почти космической тишине внутри себя, нам придется перелистнуть страницы далеко назад. Туда, в те далекие и темные главы, где этот мир раз за разом бил меня наотмашь, с размаху, проверяя на излом хребет и волю. А я — к его великому изумлению, переходящему в бессильную злость — каждый раз упрямо, шатаясь, сплевывая кровь, поднимался на ноги. До той первой роковой секунды моя жизнь была легкой, невесомой и чистой, как солнечный блик, играющий на прозрачной воде. Шесть лет — это благословенный, святой возраст. Время, когда ты искренне веришь, что мир крутится вокруг тебя, а самой большой бедой кажется сбитая на бегу коленка или потерянная игрушка. Весь огромный, неизведанный мир кажется твоей личной, абсолютно безопасной и залитой солнцем игровой площадкой, где мама всегда рядом, а зло бывает только в сказках. Я навсегда запомнил это пьянящее, теплое ощущение беззаботности. Ощущение, которое оборвалось, разлетевшись на мелкие, острые осколки, в один короткий, оглушительный миг. Миг, разделивший мою вселенную на «до» и «после». 

                      ГЛАВА 2. Осколки февраля

Тот день пах едким печным дымом, колючим сибирским морозом и мокрой шерстью старых варежек. Самый разгар февраля тысяча девятьсот семьдесят седьмого года.

Время, когда зима кажется вечной, а сугробы вырастают выше пацанского роста, превращая обычные деревенские дворы в лабиринты. Мне было шесть лет. Мир вокруг, несмотря на стужу, казался уютным, белым и абсолютно надежным. Из трубы нашего дома в чистое зимнее небо уходил плотный серый столб дыма — бабушка топила печь и возилась у плиты, готовя обед и разговаривала с мамой. На мне были тяжелые цигейковые шубейка, подпоясанная ремнем, наглухо завязанная шапка-ушанка и старые, подшитые дедом валенки. В кармане лежал нехитрый пацанский клад: плоская круглая батарейка и кусок цветного стекла, сквозь которое так здорово было смотреть на солнце. Я бежал по протоптанной в глубоком снегу тропинке, которая вилась вдоль забора к проезжей части дороги. Под валенками оглушительно, задорно скрипел плотный наст, а изо рта вырывались густые белые облачка пара. Я отлично помню это физическое ощущение чистого, детского восторга — когда ты прыгаешь с разбега в пушистый сугроб, задыхаясь от смеха, а впереди у тебя бесконечный день и целая жизнь. Внутри не было ни единой заботы, ни тени страха. Я был частью этой звенящей зимней тишины. Удивительно, как устроена вселенная. Именно тогда, в эти самые февральские дни — а может быть, даже в ту секунду, когда я штурмовал очередной сугроб — в этот мир пришла она. Где-то совсем рядом, под этим же холодным сибирским небом, в далеке, раздался робкий плач новорожденной девочки, моей будущей, моей настоящей жены. Той самой, которая спустя много лет станет моим ангелом-хранителем. Той, которая будет безропотно собирать меня по частям после страшных драк, отогревать мою замерзшую душу и заново учить доверять людям. В ту минуту она чистая и безгрешная была в пеленках, а навстречу мне из-за угла уже летел мой первый персональный ад. Всё произошло мгновенно. Наперерез мне, прямо из-за калитки соседского подворья, вылетело нечто. В те секунды мой детский мозг даже не успел зафиксировать породу — это был просто огромный, лохматый вихрь из взъерошенной грязной шерсти, бешеного оскала и хриплого, утробного рыка. Огромная цепная собака, сорвавшаяся с поводка, не лаяла. Она шла на поражение. У шестилетнего ребенка в шубе нет рефлексов бойца, а тяжелая зимняя одежда сковывает движения. Есть только ступор, парализующий ноги, и инстинкт закрыться. Я помню, как белый снег вдруг резко качнулся и приблизился к самому лицу. Тяжелый удар повалил меня на спину, прямо в сугроб. В нос ударил резкий, зловонный запах псины, застоявшейся крови и горячего дыхания зверя. Первый укус пришелся в плечо, но плотная ткань шубы немного смягчила удар, и боль показалась глухой, далекой. А затем над моим лицом сомкнулась пасть. Звук. Самое страшное — это звук. Я до сих пор, спустя почти полвека, отчетливо слышу этот мокрый, чавкающий хруст, с которым чужие клыки ударили по лицу, в мягкую детскую плоть. Зубы с хрипом вошли под челюсть и прошлись по лицу, разрывая кожу. Белый, девственный снег под головой мгновенно окрасился в липкий, багровый цвет. Я не помню, как собака отпрянула — возможно, ее кто-то отогнал, или она просто потеряла ко мне интерес, посчитав, что дело сделано. Память сохранила лишь следующий кадр: я стою на коленях посреди разбитой зимней дороги. Из горла вырывался не крик — хриплый, прерывистый вой раненого зверька. Я поднялся на ноги и побежал назад, к дому, шатаясь от шока. Я ворвался в сени, тяжело дыша, рванул на себя дверь в теплую комнату и замер перед зеркалом. Мой взгляд упал на отражение, и этот кадр выжжен в моей памяти навсегда. На меня смотрело чудовище. Мой собственный нос был буквально разорван пополам, уродливые края плоти расходились в стороны, и сквозь них отчетливо, мертвенно-бело проглядывал обнаженный хрящик. Руки до самых запястий были густо залиты горячей, липкой кровью, которая продолжала струиться сквозь пальцы и капать на пол. В ту же секунду в комнату зашли мать со старой бабушкой. Увидев меня, они одновременно страшно, нечеловечески закричали. Этот крик двух самых близких женщин ударил по ушам сильнее, чем укус зверя. В их глазах застыл такой дикий, животный ужас, что я окончательно понял: случилось нечто непоправимое. Паника длилась всего мгновение, уступив место бешеной, спасительной решимости. Районная больница находилась в двенадцати километрах от нашей деревни — в поселке Балахта. В семьдесят седьмом году в деревнях машин почти ни у кого не было, это был страшный дефицит. Мама, не помня себя от испуга, прямо в чем была выскочила на мороз и побежала по заснеженной дороге искать хоть какую-нибудь попутку, трактор или совхозный автомобиль. Любую машину, способную преодолеть эти бесконечные, заваленные снегом двенадцать километров и довезти ее искалеченного сына до операционного стола. В ту самую минуту беззаботный шестилетний мальчик умер там, перед зеркалом. Вместо него родился тот, кому суждено было пройти через ад хирургии, выжить, ожесточиться, но в конце концов встретить ту, кто только родилась, одновременно с его собственной трагедией, с которой он живет вот уже более 50 лет.   

ГЛАВА 3.Обещание ждать

В свои пятьдесят шесть я знаю одну непоколебимую истину: самые страшные раны наносятся не клыками разъяренных псов и не холодной сталью. Самые глубокие, незаживающие шрамы всегда оставляет тот, кто сначала научил тебя доверять. Тот, кому ты добровольно отдал ключи от своей брони. После февраля 1977 года, когда балахтинские хирурги по кусочкам собирали мое разорванное лицо, больничные коридоры превратились для меня в привычный, почти будничный маршрут. Именно там, среди белизны медицинских халатов и больничной тоски, я встретил её. Мы были всего лишь детьми, запертыми в угнетающих стенах травматологии. Но она казалась мне существом из другого, параллельного мира — чистого, солнечного и светлого. Хрупкая, милая девочка с удивительным, заразительным смехом. Она нравилась мне сильно, до замирания сердца — той первой, робкой детской влюбленностью, когда стесняешься посмотреть в глаза, но готов ради человека на всё. В те дни казалось, что её смех способен глушить боль лучше любого сильного наркоза. Мы взахлеб смеялись над нелепостями больничных будней, спасаясь от серых стен. Это была слепая, чистая вера в то, что добро монументально и неизменно. Но больничные дни подошли к концу — меня выписали раньше. День нашего расставания я помню до сих пор: унылый коридор, чемоданы и ее глаза, смотрящие на меня с грустью. Мы стояли у окна и наперебой давали друг другу обещания. В деревнях это обычное дело — дети из соседних сел часто пересекаются, вместе гуляют, ездят друг к другу в гости. Мы крепко пообещали встретиться сразу, как только её выпишут домой. Ожидание растянулось на три года. Набравшись смелости, я наконец приехал вместе с родителями в её деревню, предвкушая долгожданную встречу и радость в её сказочных глазах. Но чуда не случилось. Она просто не захотела меня видеть. Без объяснения причин, без капли прежнего тепла — она отвернулась и вычеркнула меня из своей жизни, словно нашей больничной дружбы никогда и не было. Она точно знала, что я приехал. Соседи передали ей, что я стою прямо здесь, за деревянным забором, спустя три года верности своей детской мечте. Но она не сделала навстречу мне ни единого шага. Я уезжал от этого глухого, чужого забора с разрывающей грудь болью и безмолвными, жгучими слезами в самой глубине души. В тот день вместе с дорожной пылью позади оставалось мое разбитое детство. Внутри выжженной пустыней оседало страшное, окончательное осознание: я больше никогда её не увижу.                                                               В семь лет ты уже чувствуешь себя почти взрослым, почти хозяином своего тела. Но вода — это стихия, которая не признает твоих планов. Она может быть ласковой и теплой, а через секунду превратиться в безжалостный капкан. Я отчетливо помню тот день на озере. Солнце, брызги, беззаботность. И слова соседской девочки, которые я до сих пор слышу далеким эхом: «Наступи, здесь мелко». Я поверил. Сделал шаг, ожидая почувствовать под ногами надежную твердь, но вместо этого провалился в ледяную пустоту. Там, под обманчиво спокойной поверхностью, скрывался невидимый шлюз — место, где вода из озера мощным потоком уходила в реку. Это было не просто течение, а гигантская воронка, которая в одно мгновение лишила меня веса и воли. Меня стремительно затягивало к бетонным плитам, туда, где рев бурлящей воды заглушал всё остальное. Бетон был скользким, холодным, а сила потока — абсолютной. В семь лет у тебя нет ни единого шанса против такой мощи. Мне казалось, будто сквозь этот рев меня мертвой хваткой схватил за ноги водяной из старых сказок и с чудовищной силой тянет на самое дно. Я до сих пор помню, как прямо перед глазами вода сначала была мутно-зеленой, потом стала стремительно темнеть, превращаясь в густые сумерки, а затем наступила полная, глухая темнота. Дети, которые были со мной на берегу, впали в ступор от ужаса. Вместо того чтобы позвать на помощь, они испугались и просто убежали. Отец был совсем рядом, на берегу, но он физически не мог меня увидеть — в тот роковой момент его кто-то отвлек. Я уходил под воду молча, в темноту, не в силах издать ни звука. Меня спасло чудо. Моя сестра, которая была всего на год старше меня, вовремя заметила, что я исчез под водой. Она истошно, изо всех сил закричала отцу. Только этот крик заставил его обернуться. Я не видел, как он прыгнул в эту бездну. Я просто почувствовал его руки. Сильные, надежные, они буквально вырвали меня из этой прожорливой водяной пасти, когда я уже перестал бороться и дышать. Он вытащил мое обмякшее тело на берег и несколько долгих, страшных минут откачивал меня, возвращая к жизни. Он вернул меня на свет, в мир, где снова был воздух. Тот случай должен был научить меня двум вещам. Первое — никогда не доверяй чужому «наступи», если не проверил дно сам. Второе — в жизни всегда должен быть кто-то, кто прыгнет за тобой в самый темный поток. Но в то время я этого не понял. Оглядываясь назад с высоты своих лет, я понимаю: этот случай на озере стал лишь началом. Всю мою жизнь меня словно вела невидимая рука — мне удивительно, ангельски везло, и кто-то постоянно оберегал меня в самые опасные моменты. Но главными моими хранителями на этой земле всегда оставались люди. Больше всего меня спасали мой отец и мои родные, чья любовь не раз вытаскивала меня из темноты, а также верные друзья, готовые протянуть руку в трудную минуту. Мой отец стал для меня тем самым первым и главным незыблемым берегом, к которому я всегда стремился. В тот день я не просто выжил. Я начал учиться ценить каждое мгновение, когда могу свободно дышать. Прошло много лет, но, вспоминая тот день, я хочу обратиться ко всем родителям. Вода забирает детей мгновенно и абсолютно бесшумно. Никогда, слышите, никогда не оставляйте детей у воды одних ни на единую секунду. Секунда невнимания может стоить целой жизни, которую потом никакое чудо не сможет вернуть.

ГЛАВА 4. Стеклянный смех и тень за спиной

В десять-одиннадцать лет жизнь кажется бесконечным, золотым летом. Это время, когда главная твоя забота — как выторговать у матери лишний час на улице, в какую игру превратить завтрашний день и как успеть ободрать все окрестные деревья с неспелой вишней. У нас была своя банда, тесный, нерушимый круг дворовых друзей, где каждый знал друг друга до последней царапины на локтях. И в самом центре этого маленького детского космоса была Лена. Она была подругой моей старшей сестры и нашей соседкой — нас разделяла всего лишь одна тонкая стена в доме на два хозяина. Но для меня, тогдашнего одиннадцатилетнего пацана, Лена была кем-то неизмеримо большим. Мне казалось, что она — самая красивая, самая хорошая и правильная девчонка на всем белом свете. Знаете, бывают такие редкие люди с особенной, удивительно светлой аурой? Когда Лена выходила во двор, мы, вечно чумазые, шумные мальчишки, невольно замолкали, выпрямляли спины и изо всех сил старались казаться лучше, взрослее и сильнее, чем мы были на самом деле. Я до сих пор, спустя десятилетия, отчетливо помню её смех — чистый, звенящий, как весенняя капель. Помню россыпь веснушек на её лице, которые в лучах солнца казались мне золотыми отпечатками самого лета. Она не была для меня просто «девчонкой из соседней квартиры». Она была неотъемлемой частью моего личного, незыблемого мира. Такой же вечной, надежной и привычной, как старый тополь под окном, как утренний крик петухов или ежедневный восход. Мы вместе бегали по пыльным деревенским дорогам, делили на всю ораву одну бутылку теплой воды, пекли в золе картошку и искренне, свято верили, что это счастье будет длиться вечно. Лена была для нас воплощением той самой абсолютной чистоты и милосердия, которые встречаются только в раннем детстве. А потом наш мир треснул. Громко, страшно, безвозвратно. Вот только что она была там, за стеной, — живая, напевающая какую-то песенку, хлопающая дверью, — и в один ужасный миг её не стало. Зло, о котором мы раньше читали только в книжках или слышали в пугающих взрослых новостях, пришло в наш двор в самом мерзком, кошмарном своем обличье. Смерть подошла к нам вплотную. Оказалось, что ужас обитал вовсе не в темных сказочных чащах и не в далеких криминальных городах. Он жил всего через два дома от нас, нося самую обыденную, серую и заурядную маску. Маньяк Александр Марц — человек, мимо которого я проходил сотни раз, с которым здоровались наши отцы, чей дом светился в ночи так же мирно и спокойно, как и наш, — оборвал жизнь Лены. Её нашли в лесу. От страшных, леденящих душу подробностей, от осознания того, что эта светлая, беззащитная девочка умирала долго и в страшных мучениях, кровь стыла в жилах даже у видавших виды мужчин. Слово «маньяк» ударило по нашему поселку, как раскаленный свинец, выжигая остатки детской беспечности. Это не было просто убийством человека — для меня это стало жестоким, безжалостным уничтожением самой идеи безопасности. Веснушки, смех, наши общие игры, секреты — всё это в одно мгновение было растоптано, осквернено и уничтожено. Тяжелая, холодная тень от того, что произошло с моей соседкой, легла на всё моё дальнейшее детство, навсегда отравив вкус того самого «бесконечного золотого лета». Именно тогда, в одиннадцать лет, стоя у окна и глядя на опустевший двор, я впервые понял страшную истину: ад может находиться в паре десятков метров от твоего родного крыльца. Тьма может прийти и забрать самое красивое, чистое и светлое существо, не спрашивая разрешения, и никто — ни любящие родители, ни суровая милиция — не в силах это предотвратить. Смерть словно открыла проклятые, черные двери в ее дом, навсегда прописавшись в Лениной семье. Пройдет время, и судьба безжалостно, методично добьет тех, кто остался. Сначала от невыносимого, разрывающего изнутри горя и рака сгорит её отец, так и не сумевший пережить гибель любимой дочери. А спустя годы случится еще один кошмар, который окончательно осквернит память о родовом гнезде: родной внук поднимет руку и лишит жизни собственную бабушку, Ленину мать. Семья была стерта с лица земли. Но тогда, в мои одиннадцать лет, самым глубоким, кровоточащим шрамом на душе осталась Лена. Её гибель навсегда, на всю оставшуюся жизнь научила меня: самое страшное зло на земле не всегда рычит, исходит пеной и бросается в лицо с обнаженными клыками. Чаще всего оно заурядно, тихо и буднично улыбается тебе при встрече на пыльной деревенской улице. Я смотрел на свою старшую сестру и видел в её глазах ту же бездонную пустоту. Мы все внезапно осиротели. Улицы, которые еще вчера были территорией игр и свободы, в один миг превратились в зону смертельной опасности. Каждый шорох в кустах, каждая тень в сумерках теперь казались мне дыханием того самого зла, что поглотило Лену. Сегодня, когда мне пятьдесят шесть, я всё еще вижу перед собой её лицо. Ту самую «самую красивую девчонку» нашего двора. Веселую, радостную, я слышу её стук в стенку: «Сашка, выходите гулять!» — и понимаю, как чудовищно хрупок этот мир. Лена научила меня главному, пусть и самой страшной ценой: жизнь — это бесценный дар, который могут отобрать в любую секунду. И видимо именно тогда во мне начало зреть то самое упрямство — желание защищать, учить и выживать вопреки всему.

Вспоминая этот кошмар своего детства, я хочу кричать на весь мир, обращаясь к каждому родителю, к каждой матери и каждому отцу. Земля полна чудовищ, которые ходят среди нас в человеческом обличье, носят маски добропорядочных соседей, прохожих, знакомых. Никогда, ради всего святого, не теряйте бдительности. Ограждайте своих детей, знайте каждый их шаг, знайте, с кем они общаются и куда идут. Нам кажется, что беда происходит где-то далеко, с кем-то другим, но она может караулить прямо за вашим забором. Защищайте свое самое главное сокровище, пока не стало слишком поздно, ведь монстры не предупреждают о нападении.                             

ГЛАВА 5. Чай с маньяком. Обыденность зла.

Жизнь продолжала подбрасывать мне уроки, от которых кровь застывала в жилах. Спустя годы я узнал страшную правду еще об одной девушке, которую хорошо знал. Её тоже убил маньяк. Но парализующий, лишающий воли ужас был не в самом факте её гибели, а в том, что я годами знал этого убийцу лично. Это был уже второй кровожадный монстр, с которым меня лицом к лицу столкнула судьба в одном маленьком рабочем поселке. Самое жуткое — осознавать, что этот зверь действовал у нас почти в то же самое время, что и Мерц. Пока Александр Марц ломал судьбы и забирал жизни на нашем конце поселка, на другом его конце уже разворачивал свой кровавый, безумный путь этот человек Гордовенко Владимир.

 Две черные тени накрыли наше детство одновременно. Они, превратив тихий, мирный поселок в территорию скрытой, притаившейся смерти, и унесли жизни очень многих молодых девчонок. Его мать была моей первой учительницей, моим классным руководителем с первого по третий класс. Она была замечательным, по-настоящему хорошим педагогом и удивительно доброй, чуткой женщиной. Мы, её ученики, искренне её любили. В те светлые советские годы это было в порядке вещей — запросто зайти к любимому учителю домой на чай, проведать, поговорить. Я часто бывал у них в гостях. До сих пор помню ту квартиру, уютный кухонный свет, запах крепкой заварки в тяжелых кружках... и помню его. Он постоянно курил, неприкаянно и лениво слоняясь по комнатам в синих трико и выцветшей тельняшке. Самый заурядный мужчина, один из тысяч таких же парней в нашем поселке. Никаких рогов, никакого безумного оскала или дикого взгляда. Просто тихий, незаметный, серый человек, ходивший по коридору, пока мы на кухне весело обсуждали школьные дела и пили чай с конфетами, приготовленными руками этой доброй женщины. Тогда, будучи ребенком, я сидел в нескольких метрах от будущего зверя и не чувствовал ровным счетом ничего. Никакого предчувствия, никакого холода по коже. Только став взрослым и с содроганием узнав, кем стал Гордовенко, я осознал: абсолютное, беспощадное зло не носит маску монстра из голливудских фильмов ужасов. Иногда оно носит стоптанные домашние тапки и застиранную тельняшку. Оно может жить в соседней комнате у твоей учительницы, мирно дожидаясь своего часа. Они убили слишком много невинных душ, держа поселок в безмолвном страхе. Поймали его абсолютно случайно. Очередная жертва должна была пополнить этот страшный список, но у судьбы были другие планы: в самый критический момент веревка, которой маньяк связал девушку, оборвалась. Израненная, испуганная, но выжившая, она чудом сумела сбежать, добраться до людей и дать показания, которые навсегда засадили этого монстра за решетку. Это открытие стало одним из самых тяжелых, болезненных переломов в моей душе. Я окончательно и бесповоротно понял: маньяки не прилетают с других планет. Они растут на наших соседних улицах, играют в тех же песочницах и живут в соседних подъездах, порой ломая жизни даже самым близким и добрым людям, которые были рядом с ними. И именно это знание позже, когда я сам пришел работать в школу и встал у доски в качестве учителя, заставляло меня вглядываться в каждого «трудного» подростка не с осуждением или злостью, а с глубокой, мучительной, щемящей тревогой. Мое педагогическое прошлое навсегда отравлено этим воспоминанием. Глядя на мальчишек из неблагополучных семей, склонных к жестокости или правонарушениям, я всегда задавался и задаюсь одним вопросом: что там, внутри, за этими колючими, волчьими взглядами? Успеем ли мы еще что-то исправить, достучаться до детской души, вытащить человека из темноты? Или в этих «синих трико» уже просыпается и набирает силу та самая черная бездна, которую я когда-то видел на расстоянии вытянутой руки?  

ГЛАВА 6. Игры со смертью. Ледяной азарт

После того кошмара, который мы пережили в одиннадцать лет, мой маленький поселок, казалось, выдохнул. Черная тень Гордовенко, страх и шепот взрослых постепенно растворились в повседневных заботах, серых буднях и наших новых увлечениях. Детская память милосердна — она пытается вытеснить ужас, заменяя его жаждой жизни. И мы, мальчишки, снова начали жить своей привычной жизнью — шумной, дерзкой, отчаянной и по-детски глупой. У нас была своя игра, наш собственный, опасный ритуал пацанской инициации. Каждую весну, когда река с грохотом вскрывалась и по мутной воде шли тяжелые, многотонные белые глыбы, мы сломя голову бежали на берег. В те годы река была глубокой, полноводной, своенравной и по-настоящему грозной стихией. Нашим главным, самым азартным развлечением было прыгать на проплывающие мимо льдины. Мы выбирали кусок льда побольше и прочнее, с разбегу запрыгивали на него и плыли вниз по течению, лихо отталкиваясь длинными толстыми палками от дна, словно заправские плотогоны. Мы могли проплыть так сотни метров по ледяной свободной воде, чувствуя себя великими первооткрывателями, бесстрашными полярниками и героями. Мы отчаянно гордились друг перед другом, совершенно не понимая, что в каждую из этих секунд балансируем на самой грани между жизнью и небытием. Один из таких весенних «рейсов» чуть не стал для меня последним. Я приметил очередную льдину, шедшую ходом недалеко от берега. Хорошо разбежался, оттолкнулся и прыгнул. Но в тот раз лед оказался предательски тонким, подмытым снизу невидимым течением. Стоило мне приземлиться, как монолит подо мной с сухим, страшным треском просто рассыпался на десятки мелких осколков, мгновенно уходя в темную, обжигающе холодную глубину. В одну секунду я по самую макушку оказался в воде. Ледяная река обрушилась на меня всем своим весом, мгновенно сковала легкие судорогой, намертво выбивая из груди остатки теплого воздуха. Закричать было невозможно. Намокшая, тяжелая весенняя одежда сразу превратилась в свинцовый балласт, который с огромной силой тянул меня вниз, на самое дно. Я пытался зацепиться за берег, но мокрая глина уходила из-под пальцев, руки беспомощно скользили по ледяной кромке. Вокруг не было никого, кто мог бы протянуть мне руку или позвать на помощь — в эту минуту я остался один на один со своей смертью. Я выбирался очень долго. Силы стремительно покидали тело, окоченевшие пальцы разжимались, а течение продолжало тянуть в бездну. Как вдруг, уже теряя надежду, я вслепую рванулся вперед и мертвой хваткой вцепился в куст прибрежного тальника. Это тонкое ветвистое деревце стало моей единственной ниточкой к жизни. Мокрые ветки гнулись, трещали, но тальник выдержал — он не оборвался. Только благодаря его удивительной, живой прочности, превозмогая жуткую боль в мышцах и дикий холод, я сантиметр за сантиметром вытащил себя из ледяного плена на твердый берег. Я не тонул в тот день так, как тонул в семилетнем возрасте на шлюзе озера. Но, лежа на жухлой прошлогодней траве, я отчетливо, до озноба понимал: сделай коварное течение хотя бы один лишний рывок, затяни оно меня под основное, идущее следом поле сплошного льда — и на этот берег я бы уже никогда не вышел. Живым меня бы оттуда не отпустили. Но у судьбы на мой счет, очевидно, снова были совсем другие планы. Я стоял на пронизывающем весеннем ветру, мокрый до последней нитки, зубы отчаянно стучали от холода, а я просто смотрел на уплывающие вдаль льдины. После разъяренной собаки, после страшной истории Лены, после спасения отцом из бездны шлюза я всё яснее и глубже осознавал: смерть всегда ходит где-то рядом. У неё тысячи разных масок. Она может прийти в образе соседа, который улыбается тебе при встрече, а может — в образе треснувшего под ногами мартовского льда, где спасти тебя может только случайный куст тальника на краю обрыва.

          ГЛАВА 7. Игры со смертью. Опасный возраст

После случая на реке наши игры с опасностями покатились дальше, по нарастающей. Мы вообще не задумывались о страхе. Его просто не существовало в наших пацанских головах — он будто атрофировался под действием уличной свободы. Мы искали адреналин повсюду, балансируя на тончайшей грани между весёлым дворовым азартом и инвалидностью. Подростковый возраст стирал любые инстинкты самосохранения. Наша изобретательность не знала границ, как и наше тотальное, глухое безрассудство. Мы «бахали» карбидом, засыпая его в пустые жестяные баллоны из-под дихлофоса. Это было громко, весело и дико опасно. Мы взрывали их до тех пор, пока прямо на наших глазах одному пацану из компании с мясом не оторвало палец. Кровь, крики, скорая... Казалось бы, это должно было нас остановить. Но едва утих первый шок, мы переключились на новые игрушки. Мы мастерили самодельные поджиги. Находили подходящие железные трубки, намертво крепили их к деревянным рукояткам, туго забивали стволы серой, счищенной со спичечных головок, и палили по мишеням. Эти кустарные орудия были настоящими бомбами замедленного действия в наших детских руках. Мы стреляли из них до тех пор, пока очередному дворовому умельцу не разорвало ствол прямо у лица — парню начисто выбило глаз мощной отдачей и раскаленными металлическими осколками. Летом, когда становилось совсем скучно, мы придумывали развлечения погорячее — в буквальном смысле слова. Мы «пускали драконов». Набирали в рот едкую, пахучую солярку и со всей дури дули через зажженную спичку, вырывая в воздух огромные, ревущие столбы оранжевого пламени. Мы чувствовали себя всемогущими магами, заигрывая с огнем. Однажды это огненное шоу едва не обернулось страшной трагедией. Одежда загорелась на Атосе. Мы потащили его в речку и сбросили туда. Наше счастье, что совсем рядом была речка.  Я до сих пор, спустя годы, не могу понять, какому богу молились наши матери и каким чудом мы выжили. Мы могли заживо сгореть прямо там, на берегу речки. Но даже этого адреналинового безумия нам казалось мало. Мы объявляли друг другу настоящую войну. Сами вытачивали луки из гибких веток, (после фильма Робин Гуд), гнули стрелы, а наконечники для них мастерили из рваных, острых кусков жести от консервных банок. Это были бои не понарошку. Надо было обладать звериной реакцией, чтобы успеть прыгнуть за спасительный ствол тополя, пока в твою сторону с глухим свистом летит этот кусок ржавого железа. Любое попадание, любая глубокая царапина в тех диких условиях могли запросто вызвать столбняк и досрочно отправить пацана на местное кладбище. Но мы только задорно смеялись, утирали пот и снова до предела натягивали тетиву. Однако самым главным, запредельным полигоном для нашего коллективного бесстрашия был местный завод. Когда рабочие в литейном цеху заканчивали свою тяжелую смену и уходили домой, огромная территория литейки превращалась в нашу личную, смертоносную игровую площадку. Мы лазили абсолютно везде, нагло игнорируя любые строгие запреты, заборы и предупреждающие знаки. Высота нас не пугала — она нас пьянила, кружила голову, лишала остатков разума. Наш главный заводской «аттракцион» заставил бы мгновенно поседеть и лишиться дара речи любого инженера по технике безопасности. Мы хитростью подсматривали, где уставшие рабочие оставляют ключи, тайком пробирались к пульту управления и с тяжелым лязгом щелкали огромным промышленным рубильником. В ту же секунду гигантская кран-балка под потолком цеха оживала, глухо и мощно гудя на всю округу. Мы привязывали к ней обычные старые автомобильные ремни безопасности, мертвой хваткой цеплялись за них руками и с разбегу катались на огромной высоте, пролетая прямо над остывающими, но все еще дышащими невыносимым жаром литейными котлами. Одно сорвавшееся звено цепи, один гнилой, порванный шов на старом ремне — и ты камнем летишь вниз, на безжалостный бетон или прямо в раскаленное, плавящееся нутро металла. Но мы абсолютно не думали о последствиях. Мы просто летели сквозь темноту цеха и истошно орали от дикого восторга. Сегодня, оглядываясь назад из высоты своих пятидесяти шести лет, я отчетливо понимаю: мы выжили вопреки всем мыслимым и немыслимым законам физики и биологии. Одно только то, что мы ходили по крыше из простых рам на 4-этажной высоте-загадка. Нас хранил на этой земле кто-то гораздо больший, чем просто слепое, глупое везение. Жизнь методично, шаг за шагом пропускала меня через все круги этого жестокого дворового экстрима, словно заранее готовила к чему-то очень важному. Словно она знала, что спустя десятилетия я сам встану перед целым классом точно таких же отчаянных, диких, ничего не боящихся пацанов. Встану для того, чтобы посмотреть в их колючие глаза и попытаться защитить, уберечь их от моих собственных, чуть не ставших фатальными ошибок.

Если бы меня спросили, что помогло мне выстоять и не сломаться в самые мрачные периоды юности, я бы ответил, не задумываясь: моя банда. Мои пацаны. Мои верные, настоящие друзья детства, с которыми мы дышали одним воздухом, делили последний рубль и стояли друг за друга такой глухой, непробиваемой стеной, что об неё ломали зубы любые районные авторитеты. Мы называли себя мушкетерами. Их было трое, и я — четвертый, их Д’Артаньян.

Наше знакомство началось по всем законам классики: они уже дружили втроем, а я был дерзким новичком. Сначала мы, как и полагается пацанам в деревне, жестко схлестнулись, проверили друг друга кулаками на прочность, а после этого — стали неразлейвода. На всю жизнь.

Каждый из них был уникальной личностью, деталью одного мощного механизма.

Олег  носил гордое имя «Атос». Он был старше, мудрее и обладал редким, абсолютно безбашенным, но при этом расчетливым рационализмом. Атос умел думать на три шага вперед, никогда не паниковал и шел напролом там, где другие пасовали. Именно у него я учился этой железной хладнокровности — умению сначала просчитать ситуацию, а уже потом включать силу. Вообще, Олег-Атос в нашей банде обладал какой-то поистине мистической, фантастической живучестью, над которой мы поражаемся до сих пор. Наш иммунитет к боли ковался шрамами, но Олега судьба словно проверяла на излом самыми безумными способами. Как-то раз в него шмальнул пьяный полицейский — пуля наглухо пробила ногу насквозь. Обычный человек после такого мог остаться калекой или долго гнить по больницам, но Олег каким-то чудом поднялся и пошел дальше. В другой раз в жестком замесе ему со всей дури прилетело по спине тяжелым железным ломом. Удар был такой силы, что кости должны были разлететься в труху, а внутренние органы — превратиться в месиво. Но, к нашему полнейшему изумлению, у него вообще не оказалось никакой травмы! Ни перелома, ни внутреннего кровотечения, словно он был отлит из сибирской стали. Это уникальное везение и запредельная крепость тела Олега до сих пор остаются для меня величайшей загадкой. Смерть и увечья кружили вокруг него, но он раз за разом выходил сухим из воды.

Андрей  был нашим «Арамисом». Андрей всегда

был чертовски осторожным, никогда не лез на рожон зря, но любой, даже самый паршивый и проигрышный расклад он умудрялся преподнести в выигрыш для нашей четверки. Он был гением уличной дипломатии: умел виртуозно блефовать, филигранно скрещивать чистую правду с вымыслом. Люди слушали его, открыв рты, безоговорочно верили каждому слову и.. панически боялись его ума. На «стрелках» оппоненты просто теряли любые аргументы, когда Арамис начинал спокойно и методично раскладывать ситуацию «по понятиям».

Словно злой рок, преследовавший меня на дорогах, не обошел стороной и его тоже. Андрея тоже однажды наглухо сбила машина — этот сильный удар сломал ему обе ноги, надолго приковав к больничной койке, но дух его остался таким же несокрушимым.

Настоящий романтик с тонкой душой, который до безумия любил петь. Но за его внешней мягкостью скрывался очень острый, цепкий ум. Арамис увлекался психологией, а из-за того, что его отец прошел через суровые лагерные школы, Андрей с детства досконально знал все тюремные понятия и правила. В те лихие годы эти знания не раз спасали нас на «стрелках»: Андрей умел так грамотно и четко разложить ситуацию «по понятиям» и вести диалог, что оппоненты просто теряли аргументы.

И, конечно, Сергей  — наш «Портос». Плотный, крепкий, добродушный увалень, который в точности повторял характер своего книжного тезки. Портос был парнем широкой души, беззаботным, веселым, но в любой драке превращался в свирепого берсерка. Если пахло жареным, он со своей безумной, безрассудной отвагой бросался в самый центр замеса, не думая о последствиях. За друзей он готов был рвать жилы. По своей натуре Серёга вообще был парнем широченной, мирной души, беззаботным, веселым и.. принципиально выступал против любых драк. Он терпеть не мог глупого махания кулаками ради самого процесса. Но у него был свой незыблемый закон: все проблемы в этой жизни решались исключительно с помощью нашей четверки. И если пахло жареным, если задевали кого-то из нас, миролюбивый Портос в секунду отбрасывал всё своё благодушие, впрягался за банду и превращался в свирепого, безудержного берсерка. Он со своей безумной, безрассудной отвагой бросался в самый центр любого замеса, не думая о последствиях и собственной шкуре. За друзей Серега готов был рвать жилы и ломать хребты. К тому же, Серёга невероятно дополнял нашу творческую изнанку — он тоже безумно любил музыку, отлично пел и круто играл на ударных. Когда мы собирались вместе, его чувство ритма задавало темп всему нашему пацанскому оркестру.

А кем же во всей этой истории был я? 

Пацаны без лишних слов звали меня Д’Артаньяном. И это не было просто красивым прозвищем из книжки — это был мой чистый, стопроцентный портрет. Я влетел в их уже сыгранную тройку как вихрь, как дерзкий, голодный до жизни гасконец. Сначала мы, как и полагается, проверили друг друга на прочность кулаками, а когда пыль улеглась — они поняли: этот парень своего не упустит. Я стал их четвертым элементом, их неудержимым лидером, который всегда шёл в авангарде любого замеса.

Если Атос брал хладнокровием, Арамис — тонким умом, а Портос — сокрушительной мощью, то я был олицетворением чистой, безумной пацанской энергии и отчаянной дерзости. На дорогах я летел на максимальной скорости, ломая рамы великов, а на улицах — крутил такие вещи, от которых у местной шпаны отваливались челюсти. Взять короткий разбег и закрутить чистое, эффектное сальто без рук прямо на асфальте? Запросто. Выдать безупречный, пружинящий фляк перед девчонками у клуба? Легко! В драке эти каскадерские трюки не работали — там решали простые и жесткие удары, — но для того, чтобы выеживаться и заявлять о себе, это было абсолютное оружие. Девчонки от этого парня просто пищали , .

Я был настоящим Д’Артаньяном кабаков и уличных тусовок — душой любой компании, её главным мотором. Стоило мне появиться, как вокруг мгновенно собиралась толпа. Я уверенно перебирал струны на гитаре, пел так, что звенели стекла, знал бесконечную массу сочных анекдотов и легко держал внимание любого круга — от блатных авторитетов до простых деревенских работяг. Мой хохот гремел над залом, я создавал вокруг себя атмосферу вечного, буйного праздника, и все вокруг были уверены, что я самый открытый и счастливый парень . Года тянулись за годами, сигарета стала привычкой, выжигающей здоровье. Сегодня, с высоты своего опыта, я глубоко и искренне жалею, что вообще тогда прикоснулся к этому яду, жалею о каждой выкуренной пачке. Но сибирское упрямство и стержень в итоге победили — я собрал волю в кулак и завязал. Вот уже тринадцать лет я не курю. Вообще. И эта победа над собственной слабостью стала ещё одной важной зарубкой на моем характере.

 Большая сила кипела во мне — я мог в одиночку амплитудно швырнуть через себя чувака под центнер или без шансов уложить руки всех районных силачей на Дне молодежи, забирая грамоты за первое место в армрестлинге.

Но за этим ослепительным, эффектным фасадом, за этой маской весёлого гитариста и трюкача скрывался совсем другой человек. Настоящий Д’Артаньян, который прятал под каскадёрской улыбкой смертельно опасный холод, если вдруг попадался враг.

Когда нам исполнилось лет по пятнадцать-шестнадцать, мы поняли, что нам нужно свое, сугубо мужское место. Место, где не будет контроля родителей, где можно быть собой. И мы построили его сами.

Это была самодельная деревянная будка размером три на три метра. Мы строили её на совесть: нашли доски, намертво утеплили стены, продумали каждую деталь и даже вырыли внутри небольшой подпол, чтобы прятать свои пацанские «секреты». Центром нашей цитадели стала старая железная печка-буржуйка.

Зимой, когда сибирские морозы давили под сорок градусов, а деревню засыпало снегом по самые крыши, у нас в будке было жарко, как в бане. Печка гудела, дрова трещали, бросая красные блики на стены, а мы сидели в этом тесном, пахнущем дымом и деревом пространстве, чувствуя себя абсолютными хозяевами своей судьбы.

Там, под тусклой лампочкой, проходили наши лучшие ночи. Мы часами резались в карты, травили бесконечные сочные анекдоты, от которых стены заходились хохотом, и, конечно же, пели. Я брал в руки гитару, уверенно перебирал струны, и наши голоса взлетали к потолку, заглушая свист ветра за тонкими стенами будки. Мы пели о свободе, о дружбе, о будущем, которое казалось нам тогда огромным и обязательно победным.

Там же, в тайне от родителей, мы выкурили свои первые общие сигареты. Курили по очереди, пуская дым в самодельную вытяжку, кашляли, смеялись, но чувствовали себя невероятно крутыми. Именно там, в дыму табака и копоти буржуйки, мы окончательно утвердили свой главный, нерушимый закон, взятый из любимой книги. Мы вскидывали руки и 

в один голос твердили: «Один за всех, и все за одного!» Это был не просто красивый лозунг — это была клятва, которую никто из нас так ни разу и не нарушил.

Время шло, мы росли, и наши посиделки становились всё более взрослыми. Помню, как в семнадцать лет Олег-Атос с заговорщицким видом приволок в будку трехлитровую банку — это была наша первая в жизни домашняя бражка, которую он где-то умудрился раздобыть. Мы разлили её по кружкам, пробуя на вкус эту кислую, бьющую в голову жидкость. В тот вечер под гул печки мы впервые захмелели, по-мальчишески спорили обо всём на свете, строили безумные планы и чувствовали себя полностью неуязвимыми. Бражка казалась нам эликсиром взрослой свободы, а весь мир вокруг — принадлежащим только нашей четверке.

Там же, в этой будке, мы занимались и гораздо более опасными, сумасшедшими вещами. Время было лихое, суровое, продолжение следует.......