Помои

- Как ты сказал, сынок? – комдив, как все бледнокожие, краснел быстро. – Ещё раз…

- Помои, товарищ полковник, - сказал Фрол, - я б собаке даже не дал.

Фрол - москвич, их никто не любил, но сейчас им восхищался весь дивизион. Заслуженно.

- Артиллеристы! Сталин дал приказ! Артиллеристы! Зовёт отчизна нас!

Мы пока частенько шагали строем, с песнями, по трое, топоча табуном неуков для полкового ремонта лошадиного состава. Мы печатали шаг утром-полднем-вечером на приёмы пищи, а на ночь проходили полный круг вокруг полка явно ради глубокого расслабляющего сна, не иначе. Ассортимент строевых был высок, но орать о Сталине нравилось всем, офицеры не возражали, комполка было накласть с прибором. Мы и орали.

- Какое небо голубое, мы не сторонники разбоя

На дурака не нужен нож, ему с три короба наврёшь

И делай с ним – что хошь, лап та ба ди-ба-ду-дай, лап та бадиба-ду-дай

Жаль, остатков доброго советского детства с Буратино и дорогой в Изумрудный город не хватило на это горлопание. А может, наоборот, хорошо. Особенно, когда ноги несли на приём пищи, а вместо пищи получал эрзац, дед бы такое свиньям в корыто не навалил, постеснялся. Да они и воняли также, эти каши, до конца не счищенные с грязных досок столовки, воняли, ровно жём, киснувшая под солнцем бурда недоеденного, порой уходившая нашим хрюшкам счастливого советского детства в промежутках между комбикормом. 

Солдат российской армии хотел жрать постоянно. Солдат не должен хотеть жрать, солдат должен думать о боевых задачах с учёбой, доме и родине, они суть одно и тоже, их защищать нужно. Если солдат думает о способе набить желудок, порой творя дичь, то дела у вас, военные, очень так себе.

- Строиться,  дивизион!

Подполковник Чистяков не любил ждать, и мы строились мухой, поднятые с отбоя и ни хера не понимающие. Офицеры явно тоже не вкуривали творящегося и желали доспать всякие там сны. А рядом с комдивом, смотря под ноги, торчал недавно появившийся переведённый мент с Сочи. С, характерно, оторванными карманами и чем-то светлым под ногами.

- Макароны! Сухие, сука, макароны! – комдив прошёлся перед строем с ладонью, полной, точно червяками, рожков. – Дневальный ушёл с поста, залез в столовую, вскрыл мешок и набрал сухих макарон, жрал их прямо так, запивал водой. Нормально? Не доедаете, бойцы?

Бойцы молчали, не смотрели в ту сторону, косились в стороны и молчали. Комдив проорался, всех разогнали по палаткам, но - чу, джентльмены, нас ждёт вторая серия!

В следующей части Марлезонского балета принял участие главный комдив дивизии, бывший командир полка, рыжий и прямо весь из себя честный остзейский немец на службе ЕИВ с виду. Нашла коса на камень, а товарищ полковник на сержанта-москвича Фрола, да на обеде, да прямо-таки решив отечески поинтересоваться, войдя в столовку:

- Ну, как тебе, сынок, обед? 

Наш Пингвин молчал с открытым ртом, оттуда капала мутная жижа рыбно-перловой похлёбки, а не выдержавший два-семь резанул как есть, от души душевно в душу:

- Да помои, товарищ полковник!

- Как ты сказал, сынок? – комдив, как все бледнокожие, краснел быстро. – Ещё раз…

- Помои, товарищ полковник, - повторил Фрол, - говно, блядь, собаке бы не дал.

Фрол - москвич, их никто не любил, но сейчас им восхищался весь дивизион. Заслуженно.

- Дать вам ложку? 

Комдив не отказался, а дальше – мотор, камера, хлопушка, тишина на площадке, экшен!

- Разъебаи! Отцы-командиры, вашу в манную кашу! Пробу снимать сложно?! Своих солдат за скот держать?! Я вам матки-то повыдёргиваю, товарищи офицеры, на диету, блядь, посажу!

Парни с РМО носились взад-вперёд как ужаленные, таскали никелированные бачки с офицерской, наливали-раскладывали густой гороховой суп с крупой, макароны с поджаркой и неожиданно ярко-красный кисель, сшибающий малиной за пару метров.

Ели ли наши пастыри выданные взамен обеда помои – никто не видел. Да и кто б нам показал эдакий аттракцион, особенно, если вдруг тупо обвели вокруг, скажем, пальца?!

- Покуда есть на свете дураки

Обманом жить нам, стало быть, с руки

Хотелось ли верить в честность бывшего командира полка? А то. Верилось ли нам? Нет. Почему именно так? КМБ, лесоповал, работы по колхозам и наряд на церковь, первый выезд, чудо после приезда Мейджика, тут-там услышанные, здесь-рядом увиденное, складывалось в простые понятные истины, топчущие детскую память о чём-то хорошем начисто. 

А жаль.

 Если бы тогда кто сказал, мол, пацаны, нехай жранина как для скота станет главной проблемой выезда, вряд ли кто согласился. И даже через чуть-чуть времени нашлось стадо дятлов, равняющих на весах набитый живот и чужие жизни. Вот только «если» так и осталось «если бы», жизнь поменялась навсегда очень быстро, и никто из нас на то не мог повлиять.