Днюха

На мои девятнадцать, проведённые в наряде столовки Ахтырки, тёти-поварихи сварганили биточки с картошкой, было вкусно, а пацаны хозвзвода, разгружавшие хлеб, выкатили пару сдобных рожков. Сказка, слово чести, до слёз, даже стыдно вспоминать.

На двадцать Гусь подарил полблока Петра, скурили его вместе, отмечать не отмечали, нас накрыло поздним апрельским снегопадом возле Ведено, бабла не водилось совсем, а первые несколько дней у Беноя вообще вышли по-настоящему голодными, да и дороги закрыли. Позже стало проще, Очаковское докатывалось к нам в люльке дедка-мотоциклиста, за копатные подвозившего пацанам на блокпосты с ВОП всякие ништяки.

На днюху во втором Даге Токарь ничего особо не планировал, но положение деда заставляло проставляться. Егор совершенно точно не хотел катить на Гребенской, но вышло как вышло, и тут Токарю даже стало проще – одно дело проставляться расчёту СПГ и зенитки, а другое – зашкериться в эрзаце автопарка с братишкой-водилой, да чутка расслабиться. А уж как – как выйдет, так и получится, на себя Токарь надеялся на все сто.

- А чо там вон орут? – спросил Егор, рассматривая Гребенской. – Да матами, да люто как.

- Это сержант Несмачный потерял память на всю жизнь, - Токарь похрустел уже отросшей щетиной, - тут какие-то то ли хомяки, то ли бурундуки, хер их маму знает, кто, водятся. Обглодали сержанту блокнот, с картинками, красивыми и цветными. Вот он и горюет.

Беда, что сказать, Егор всё понимал, сопереживал и забивал. Блокнот, конечно, вещь нужная для эстетики, только толку то нет, и чего орать?

Что там вообще снаружи-то? Егор припылил так быстро, что не успел и оглядеться, оказавшись тут первый раз. Снаружи оказалалось непривычно, смахивая на ТГ вместо застав. Первомайка с Аксаем прятались на бывших фермах с МТС, палатки прятались под остатками корпусов с кое-где оставшейся кровлей, бытовки устраивали в развалинах гаражей с прочими кирпичками. Тут лагерь торчал открытый, кое-где прикрытый деревьями, кое-где прячущийся за валом кольца, позиций и постов. Необычно, открыто, неуютно. 

131-ые стояли в капонирах, запасной Токаревский как раз пригодился под машину Егора, разгрузившись – закинули внутрь барахло в полк, укрывшись за ним. 

- Пацаны на рыночек ходят, - Токарь скрутил крышку типа осетинского и совсем чуточку палёного «Паруса», пахнуло резко, сивушно, ничего, стерпится-слюбится под килечку с колбаской, - пацаны на рынок ходят, у кого лаве на кармане. Всё продают, даже баб.

- Баб? – Егор не поверил и даже жарко покраснел мыслям, вспыхнувшим лампочкой. – Гонишь, каких баб? Местные башку отрежут вот таким кинжалом, аля-улю, гони гусей.

- Ну, бабу, девчку, может, на голову больная, хер пойми-разбери, - Токарь плеснул в кружки, кинул в рот, скривился, откусил хлебца и задымил, - жёсткая какая, а? Тут башкир есть, Мурашкин, Мурашин, Мураш… Мураш, вощем, говорит – за полкоробки сгухи прямо запостой можно. За чо купил, Егор, за то продал. У тебя сгущёнка лишняя?

- Да не, откуда… - Егор выпил не морщась. – Там тоже брал? 

- Бензина им слил, когда на ТГ катался, встретился у рынка. Конкуренция, его там чуть не съели, тут-то натуральный обмен налажен, менты им всю хуйню льют, а те берут. На рынке только за деньги, только там ваще чё хочешь, всё найдёшь, натовка, берцы, ножи.

- Кизлярские? С гравировкой, медведем, видел, отцу подарил бы такой на дембель. Вон, в двери спрятать можно. Дорого?

- Не спрашивал, тут особо не раскатешься, комбат палит, комроты палит, старшина палит, хотел пару ящиков спрятать, когда ехал с ТГ, отправили взводного, здоровый, лютый, облом вышел. Второй раз с первым БОНом катаюсь, а всё не привыкну, тут не так, там не то. Мейджик их, лучше не закусываться, жёсткий, сам в полку срочку служил.

- Мейджик? Да, Художник не рассказывал? Старший прапорщик, старшина первой роты и батальонный. Первую Чечню тут провёл, с полком, остался, теперь крутит всех на одном месте и рулит, как хочет. Не, мы так-то сами по себе, но куда от них проебёшься?

Застава за бортом входила в вечер. Рота меняла другую в карауле, мимо, пахнув свежей землёй недавно вырытой новой позиции, прошли пацаны с трубой к караулке. С кухни тянуло привычно-обрыдшим - серо-мутным киселём, горохом с тушёнкой и, почему-то, подгоревшей сладковато-жиденькой рисовой молочкой. Наверное, кто-то чуханил заныканный обеденно-сытный горох, или грели караулу, кто ж знает?

- Дневальный, чего ты так орёшь? – дотянулось от палаток. – Люди же спят. Кто спит? Да обязательно кто-то спит, гасится или даже бухает. Я вас, негодяи, насквозь прозреваю.

- Мисюра, - Токарь влил ещё и опасливо покосился на мотающийся нешнурованный тент, - прапорщиком был вот только, теперь старлей. Не, мужик что надо, шакалом не назвать.

- Не мало взял? – спросил Егор. – Может, ещё сходим?

- Уже не сходишь, - Токарь зевнул, - чёто рубит меня, масло съели, день прошёл, старшина домой ушёл, спи старик, спокойной ночи, дембель стал на день короче.

- Спать, так спать, я б в машине остался, - Егор почесался, - а проебёшься, так пиздос. 

Он проснулся и не понял – что над ним. А над ним, протыкая брезент, визжали трассера.