Анонс. Зона 25. Дорога домой. Глава 12. "Проводники".

Автор: Виктория Роа

Она ввела первую команду.

«Доступ запрещён. Недостаточные привилегии. Требуется санкция куратора»

Строка стояла на экране: система, протокол, Волкова. Иерархия, которая держала Мнемона, как держат руки не давая никому пройти туда, куда не велено. Ключ смотрела на красную строку, и красный свет ложился на её лицо, на её скулы, на её подбородок. Она не отступила. Ключ сама настраивала эту систему. Каждую линию, каждый узел, каждый протокол её руки, её код. Два года назад, когда Мнемон прошёл обновление, Волкова поручила перенастройку прав доступа именно ей - Ключ, потому что Ключ знала архитектуру лучше, чем кто-либо в Братстве, лучше, чем сами инженеры, потому что инженеры знали его снаружи, а Ключ знала его изнутри, через нейромост, через те нити, которые связывали её с системой, которые делали её не оператором, а органом, частью. И настраивая, она видела. Видела каждую лазейку, каждый зазор, каждую щель между протоколами, через которую можно было просочиться,обойти блокировку.

Волкова не знала об этих зазорах, она знала протоколы - сверху, по документации, по схемам, по отчётам. Волкова знала, как система должна работать. А Ключ знала, как она работает на самом деле. И разница между «должна» и «на самом деле» была тем расстоянием, на котором Ключ сейчас стояла, и этим расстоянием она собиралась воспользоваться.

Пальцы легли на сенсоры. Первое окно вспыхнуло на экране - узкая, вытянутая панель командной строки, чёрная, с мигающим курсором. Команда ушла в систему. Команда запрашивала доступ к диагностическому слою Мнемона, который использовали техножрецы для проверки нейромостов, для отслеживания сбоев, для рутинной, нудной, неинтересной работы, которую никто не контролировал, потому что никто не считал её опасной. Диагностический слой не давал доступа к управлению, только к наблюдению, к чтению, просмотру. Но Ключ нужен был не доступ. Система пропустила команду. Без вопросов, диагностический слой был открыт для всех операторов с допуском третьего уровня, а Ключ имела допуск второго. Экран моргнул, и красная строка «Доступ запрещён» исчезла, заменённая новой: схема диагностического слоя, развёрнутая перед ней, как карта туннеля, в который собираешься спуститься. Узлы, связи, каналы, потоки данных всё было видно, всё было открыто.

Пальцы забегали по сенсорам.

Быстрее. Точнее. Второе окно. Третье. Четвёртое. Они вспыхивали один за другим, накладываясь друг на друга, как слои в глубине, и в каждом своя команда, свой код, свой путь. Ключ отсекала протоколы безопасности один за другим. Второй протокол - проверка санкции куратора. Этот был сложнее. Система запрашивала у Волковой подтверждение каждый раз, когда оператор пытался выйти за пределы диагностического слоя. Ключ не могла обойти этот запрос, он уходил напрямую, по выделенному каналу, мгновенно, и перехватить его было невозможно. Но можно было сделать так, чтобы запрос не ушёл. Ключ перенаправила сигнал не перехватила, а перенаправила, пустив его по резервному каналу, который вёл не к куратору, а в буфер необработанных запросов, который Мнемон чистил раз в шесть часов, и в котором чужой запрос затерялся бы среди тысяч других, Мнемон генерировал запросов больше, чем мог обработать, и в этом переполнении была лазейка, которую Ключ знала.

Третий протокол - блокировка глубинного доступа. Самый глубокий, самый защищённый, тот, что охранял ядро Мнемона. Этот протокол нельзя было обойти, обмануть, нельзя было хакнуть, потому что он был написан не людьми, а самой системой. Но его можно было попросить. Ключ ввела команду, которую не использовала никогда, которую знала, но берегла. Команда была проста, она не взламывала блокировку, не отключала её, не удаляла. Команда просила систему временно расширить диагностический доступ до глубинного, ссылаясь на протокол экстренной диагностики - протокол, который был прописан в архитектуре Мнемона для случаев, когда нейромост объекта находился в критическом состоянии и требовал немедленного вмешательства.

Система замерла.

Экран завис. Курсор мигал, вентиляция гудела, кабели пульсировали, но схема на экране застыла. Ключ почувствовала: Мнемон решает. Не по коду, не по протоколу, не по алгоритму, а по чему-то другому, чему-то, что было в нём не от машинного, а от живого, от того, что Мнемон приобрёл за годы работы с нейромостами, за годы контакта с человеческими сознаниями, с человеческой памятью, с человеческой болью, и что делало его не просто системой, а чем-то большим, чем-то, что знало, что такое жизнь, и что такое смерть, и что такое выбор между ними. Ключ ждала. Сердце билось в горле. Серебряные нити под кожей пульсировали быстро, рвано, вразнобой, не подстраиваясь под систему, а пытаясь опередить её, пытаясь дотянуться до того тусклого, угасающего узла, который тлел в центре схемы, который был Сойка, и который с каждой секундой горел всё слабее, всё тише, всё ближе к той границе, за которой - белый шум, тишина, пустота.

И тогда Мнемон ответил.