Ценности и приоритеты

https://author.today/work/edit/chapter/5983145

«Тревожишься о будущем — значит, пытаешься угадать карту, которой ещё не сдали. Думаешь, что просчитываешь варианты, а на деле просто мешаешь колоде лечь. Мешаешь — и от этого устаёшь. Устал — и от этого хочется всё бросить. Бросишь — и от этого станет тихо. Тихо — и в этой тишине слышно главное».

Главное — это то, что остаётся, когда убираешь всё лишнее. Когда снимаешь с полки чашки, выметаешь крошки, гасишь свет и садишься в темноте. И слушаешь. Не себя — себя слушать бесполезно, себя и так слышишь весь день, как слышишь собственное дыхание: привычно, монотонно, неинтересно. А слушаешь — тишину. Ту, которая остаётся после. После гудка, после смены, после всех слов, которые сказаны и которые не сказаны. И в этой тишине — главное. Не громкое, не яркое, не то, что бьёт в лицо, а то, что лежит на дне, как осадок в чашке, когда чай выпит, и на дне — сахар, который не размешался, и ты понимаешь: вот оно. Вот — сладкое. Вот — то, ради чего.

Один интересный автор прислал мне отзыв на роман: «Полная и любящая семья — главная ценность».Для меня — спорно!

Спорно не потому что семья — плохо. Семья — хорошо. Семья — тепло, семья — стены, семья — полка, на которой стоят чашки, и каждая чашка — своя, и за каждой — человек. Это хорошо. Но если у тебя нет семьи — значит, ты неправильный? Значит, ты — брак? Деталь, которая не прошла ОТК, и её отбраковали, и она лежит на полке «в отходы», и ждёт, когда станет ветошью?

Я родился  в конце пятидесятых. Послевоенное поколение — уже не первое, не второе, а третье, но война ещё стояла в земле, как стоит влитый в бетон швеллер: не вытащишь, не забудешь, не обойдёшь. Исследователи пишут: распространение неполных семей в послевоенные годы было напрямую связано с колоссальными людскими потерями СССР в Великой Отечественной. Двадцать семь миллионов. Из них примерно двадцать миллионов — мужчины. Двадцать миллионов. Это не цифра — это дыра. Дыра в земле, в народе, в семьях, в детях, которые не родились, и в тех, которые родились без отцов, и в тех, которые росли без дедов, и в тех, для кого «неполная семья» была не исключением, а нормой — единственной известной, единственной виденной, единственной, на которой держался мир.

Косвенное свидетельство: в сорок седьмом у женщин, не состоявших в браке, родилось семьсот сорок семь тысяч детей. В пятидесятом — девятьсот сорок четыре тысячи. Не распущенность — нехватка. Не блуд — заполнение пустоты. Когда мужчин нет, женщины рожают от тех, кто есть, и растят одни, и это не трагедия — это жизнь, и в этой жизни нет слова «неполная», потому что полнота измеряется не количеством, а присутствием.

 Мне это аукнулось тем, что босоногое детство в Псковской области прошло в самокопанных землянках. Не в домах — в землянках. Землянка — это яма в земле, обложенная дёрном, с потолком из жердей и земли, с печкой-буржуйкой, которая дымила так, что стены были чёрные, как внутри трубы, и глаза у тех, кто в ней жил, были не белые, а серые, цвета дыма, и этот дым въедался в кожу, в волосы, в одежду, в еду — всё пахло дымом, землёй и чем-то ещё, чему нет названия, но что точнее всего определяется как «запах людей, которые живут в земле».

Ловили крякв. Не ради спорта — потому что жрать хотелось ежедневно. Ежедневно — это не эпитет, это расписание: утром — жрать, днём — жрать, вечером — жрать. И между этими тремя точками — всё остальное: беготня по полям, лазанье по деревьям, купание в луже, драки, разбитые колени, и опять — жрать. Кряквы были глупые, доверчивые, подходили близко, и мы их ловили — руками, сетками, петлями из проволоки, — и варили, и мясо было тёмное, жёсткое, с привкусом тины, но — мясо, и от него в животе становилось тяжело и тепло, и эта тяжесть была счастьем, потому что тяжесть в животе означала: сыт. Сегодня — сыт. А завтра — завтра посмотрим.

Потом, много позже, я читал Конецкого. «Вчерашние заботы». И думал: вот человек, который понимает. Не потому что он тоже рос в землянке — он не рос. А потому что он знал, что такое — когда главное не то, что хочешь, а то, что надо. И когда «надо» — не тяжесть, а точка отсчёта. От неё — всё. Не от «хочу» — от «надо». И от этого «надо» — покой. Не счастье — покой. Потому что счастье — это когда получаешь, а покой — это когда отдаёшь, и отдаёшь не потому что должен, а потому что — иначе не умеешь.

Вот вспоминаю себя лет в пятнадцать. Ну нахрен неинтересны — девчонки. Не интересны, и всё. Не потому что трус, не потому что больной — неинтересны, как неинтересна газета, которую уже прочитал, или дорога, по которой уже прошёл. Штаны одни и свитер — они же парадные. И школьная форма. И больше — ничего. Нечего надеть, некуда вести, нечем угощать. А девчонке надо — цветы, кино, мороженое, слова. Какие слова? Я слов не знал. Я знал: резьба по дереву, лыжи, рыбалка, книги.

Зато — библиотека! Зато — Ефремов! «Туманность Андромеды» — и весь мир раздвинулся, как раздвигаются двери лифта, и за дверями — не этаж, а космос, и в космосе — люди, сильные, честные, красивые, и они летят к звёздам, и им не нужны штаны парадные и мороженое, потому что у них — цель, и цель больше их, и больше мира, и больше всего, что есть в землянке и вокруг землянки.

Зато — военрук. Тир. Курсы радистов при военкомате. Морзе, частоты, радиоволны — и в этом была логика, прямая, как провода: если понимаешь, как работает приёмник, ты понимаешь, как работает мир. Мир — это сигнал. Сигнал — это волна. Волна — это энергия. И всё. Нет хаоса, нет путаницы, нет «а вот девчонки» — есть частота, есть длина волны, есть модуляция, и если ты умеешь слушать — ты слышишь всё.

В учебку я пришёл с профессией. Радист — это не звание, это состояние: состояние человека, который умеет слушать. Слух — вот что главное. Подвёл слух, в отличие от матери — у неё был абсолютный. А у меня — обычный, но достаточный. И всё же — недостаточный. Не хватило. Не взяли в тишину ЗАКП — под бетон, на три года. Три года под бетоном, без солнца, без неба, без звука, кроме гула вентиляции и щелчков аппаратуры. Сидел бы под бетоном — жизни не видел.

А так — рота разведки. Радист. И девчонки — ну не интересны совсем. Совсем. Ибо — курс! А они — мины...

Вот тут, наверное, надо объясниться. Не в том смысле, что девчонки — мины. А в том, что на курсе — свои задачи. И задачи эти — не девчонки. Задачи эти — учиться. Слушать. Принимать. Передавать. Держать связь. Связь — это не про людей. Связь — это про волну, про частоту, про то, что проходит сквозь стены, сквозь расстояния, сквозь всё, что стоит между передатчиком и приёмником. И если ты держишь связь — ты нужен. А если ты на танцы побежал — ты не нужен. Не нужен — ни себе, ни делу, ни волне. Лёгкое такое слово: «не нужен». Не тяжёлое, не страшное — лёгкое. 

Командование заметило, что не стремлюсь в увольнение. Другие рвались — в город, в порт, на набережную, к бабам, к вину, к танцам. А я — не рвался. Мне и на территории было хорошо: море, солнце, чайки, которые орали, как бабы на рынке, и от этого крика внутри становилось покойно, будто мир говорил с тобой на своём языке, и ты его понимал. Как сказал бы Конецкий — ничего героического, просто тебе тут нормально. И не надо никуда идти. Никуда не надо идти — это уже счастье. Только люди не знают этого счастья, потому что ищут другое — громкое, яркое, с фанфарами. А это — тихое. Как радиоволна: не видна, не слышна, но — работает.

Товарищ старший мичман начал припахивать — на свой виноградник. А мне — хорошо. Искупался пару раз, поработал. Покормили. С винишком. И не надо было никуда идти, ни с кем говорить, ничего объяснять — просто работа, простая, понятная: подрезать, подвязать, полить, собрать. И виноград — тёплый, с солнца, сладкий, и от этого сладости внутри становилось покойно, как становится покойно от сахара на дне чашки, когда чай допит.

Конецкий бы понял. Он бы не сказал «молодец». Он бы сказал: «Ну, нормально». И от этого «нормально» — больше, чем от десяти «молодец». Потому что «нормально» — это оценка взрослого человека. Это значит: ты живёшь правильно. Не геройски — правильно. И правильно — это когда тебе хорошо там, где ты есть, и тебе не надо никуда, и не надо никем другим быть.

Так и карьерный рост пошёл. Стал секретарём комсомольской организации. Тем более — в увольнение некогда. Тем более — с моей принципиальностью. Принципиальность — это когда видишь, что неправильно, и говоришь, и не молчишь, и от этого тебе тяжелее, но ты не молчишь, потому что молчать — это соглашаться, а соглашаться с неправдой — значит становиться частью неправды, а я не хотел быть частью неправды, я хотел быть частью правды, даже если правда — неудобная, даже если правда — одиночка.

Самому лютому патрулю комендачей доказал, что у них пуговицы на погонах устаревшего образца. Не потому что придирался — потому что патруль остановил меня, проверял документы, а я смотрел — и видел: пуговицы. Старые. Не по уставу. И сказал. И патруль замер, и старший патрульный посмотрел на меня, как смотрят на человека, который нашёл брак на конвейере, — с уважением и с недоумением одновременно.

Комендант гарнизона Севастополя на меня приходил посмотреть. Пришёл, посмотрел. Отпустили. Довезли до КПП части. Наши — ржали. И правильно. Потому что смешно. И потому что — правда. Пуговицы были старого образца.Непорядок.И от того, что я это сказал, мир не изменился — но я не изменился тоже. Не промолчал. Не прошёл мимо. Не сжался. И в этом — ценность. Не в пуговицах — в том, что увидел и сказал.

Вступил кандидатом в члены партии. Потом — в партию. Тем более — поберечься надо. Партия — это не убежище, партия — это система: если ты в системе, ты — часть механизма, и механизм работает на тебя, а ты — на него, и от этого — движение, а движение — это жизнь. Не танцы — движение. Не бабы — движение. Не чувства — движение. Не дети — они неосторожное движение.

Дали направление от политотдела на рабфак в Политех. Ленинград. Приехал. Отстой полный в общаге — тараканы ходят строем, ничего не боятся. Большие, рыжие, наглые, как начальство. Идут — и не свернут. Сядут на стол — и смотрят, и в их взгляде нет ни страха, ни уважения — только уверенность: мы тут хозяева, а ты — гость.

Ну и зачем мне это всё — я учиться. Если следовать логике уважаемого читателя моего блога — ехать в колхоз, построить дом, работать шофером, настрогать деток. Да я и с девушкой не был... вообще.Устроился сторожить булочную. Принимать ночной хлеб. В тепле — и булка горячая на завтрак. Учусь. Ночью — хлеб, днём — лекции. Между ночью и днём — сон, короткий, как перекур: прилёг, встал, пошёл. И в этом расписании — не было места для «неправильного». Не было места для «должен». Не было графы «семья» и графы «дети» — были графа «учёба» и графа «работа», и между ними — булка, горячая, с корочкой, и чай, и тишина, в которой слышно главное.

Главное — это учёба. Главное — это знания. Главное — это то, что нельзя отнять, потому что оно внутри, как сахар на дне чашки: выпьешь чай — сладость останется. Отнимут квартиру — останется голова. Отнимут работу — останется голова. Отнимут семью — останется голова. А в голове — радиоволны, и Ефремов, и морзе, и море, и виноград, и всё, что было, — и всё это — твоё, и никто не отнимет, потому что это не вещь, а состояние.

Потом — турслёты. Член студпрофкома. Секретарь комитета комсомола потока. Тоже не до теток. Ленинградки особо не интересовались мною — да и я ими тоже. Селянки на виноградниках вполне себе интересовались летом в Студотряде. Одежки выходной не было. Ходил в форме ССО — студенческого строительного отряда. Форма — это удобно: надел — и пошёл, не думаешь, что надеть, не выбираешь, не сравниваешь. Форма снимает вопрос. Вопрос «что надеть» — это вопрос для тех, у кого есть из чего выбирать. А у кого нет — тем и выбирать не из чего, и форма — это не одежда, а решение: одно — и всё.

Первые джинсы купил на третьем курсе. На овощной базе заработал на разгрузке. Пацаны, кто просто там ловчил, — все с условкой от БХСС — хищения социалистической собственности — это не шутка. Условка — это когда тебя берут с поличным, и ты — не на свободе, а под присмотром. Я — грузчик. Разгрузил, получил, ушёл. Джинсы «Wrangler» были синие, плотные, и в них я был — как все, и от этого стало спокойно, потому что «как все» — это не плохо, когда «как все» — это нормально.

Гулял. Развод мостов смотрел. Нева — широкая, серая, и мосты — тяжёлые, железные, и когда они разводятся, и в пролёте — небо, и вода, и корабли, и в этом зрелище есть что-то первобытное, мощное, как землетрясение, только медленное, и от этой медленности — покой, потому что всё происходит не рывком, а течением, и ты — часть течения, и не надо грести, не надо спешить, просто — смотри, и всё.

Затащила одна аспирантка домой к себе на Ваську. Занялась моим половым воспитанием. Аспирантка была старше, опытнее, и от этого — спокойнее: не суетилась, не ждала чего-то, просто — делала, и я — делал, и в этом делании было что-то механическое, правильное, как в работе: есть инструкция, есть последовательность, есть результат. Но — понял, что мне эти телодвижения не особо интересны. Тратить силы и деньги на смешные дёрганья. Возможно, я потому нравился женщинам, что внимательно относился к их чувствам и желаниям. Только не говорил, что в процессе — я планы на неделю складывал. Ну не мой вид спорта!

Устроился в газовую котельную. В профилакторий завода. Дежурным. По чужому паспорту с ленинградской пропиской. Котельная — гудит. Ты — диплом пишешь. Дежурная придёт — ужин принесёт. И потрахаться под настроение. Душ — свой. Думалось: вот бы мне комнату в таком санатории. И поесть, и поработать. И девушку раз в месяц... чаще отвлекают.

Вот тут, если по-Конецкому, — всё правильно. Не хорошо, не плохо — правильно. Человек устроен так, что ему нужна теплая точка. Котельная — тёплая точка. Булочная — тёплая точка. Землянка — тёплая точка, только холодная, но — точка. Место, где ты — есть. Где гудит, где тепло, где можно — писать, есть, спать. И не надо объяснять кому-то, почему ты здесь, а не там. И не надо оправдываться. И не надо — никому ничего. Просто — быть. И работать.

Так и жили. Общаги ремонтировали. На завод распределили. А там — общага сложная. Пришлось заняться «Прожектором перестройки», «Народным книжным магазином». На заводе туризм не зашёл — трёхсменка выбивает. Три смены — это три круга, как у Данте, только без поэзии: первый круг — утро, второй — день, третий — ночь, и между кругами — перерыв, короткий, как вдох, и не успеваешь выдохнуть, как снова — круг, и снова — станок, и снова — гудок.

Поселился в резервном теплопункте. Теплопункт — это комната с трубами, с батареями, с теплом, которое идёт от труб, и в этом тепле — жизнь. Не жизнь — существование, но существование тёплое, и от этого — допустимое.

Мастер. Старший мастер. Начальник цеха. Девчонки заходят. Но как узнают, что я — только «пятилетка» (постоянную прописку — через десять лет временной давали), — исчезают. Не потому что плохой — потому что временный. Временный — это не приговор, но метка: ты — тут не навсегда, ты — тут на время, и время — десять лет, и десять лет — это не жизнь, а ожидание жизни, и кто хочет ждать десять лет? Никто. Особенно — женщины. Женщине надо — сейчас, сегодня, чтобы стена была твёрдой, а полка — прибитой, и чашки — стояли, и чай — горячий, и мужчина — не «временный», а «постоянный», с пропиской, с квартирой, с прошлым и будущим, а не с «пятилеткой».

А у меня — вечерний Университет марксизма-ленинизма на два года. Потом — МЖК. Потом — Академия общественных наук. Потом — помощник депутата. И с девушками — сложно. Они денег и времени требуют. А у меня — «Закон о молодёжи» в Верховном Совете СССР. Закон — это не бумага, закон — это люди, миллионы людей, которым этот закон даст то, что у меня не было: право на жильё, на образование, на будущее — и это важнее, чем цветы, чем кино, чем мороженое, чем «смешные дёрганья» в койке.

Наверное, поэтому, когда мы поженились с Варварой — она старше меня на десять лет, — секес по воскресеньям после бани всех устроил. Ну какой секес, когда 98-ФЗ «О государственной поддержке молодёжных и детских общественных объединений» в Госдуму туго входит...

Варвара — это не страсть. Варвара — это соглашение. Два человека, которые посмотрели друг на друга и решили: ты — вот такая, я — вот такой, давай — вместе. Не «любовь» — «давай». И в этом «давай» — больше честности, чем в тысяче «люблю», потому что «давай» — это действие, а «люблю» — это слово, и слова — дешёвые, а действия — дорогие, и я всегда предпочитал дорогое дешёвому.

Секес по воскресеньям — после бани. Баня — это очищение. Тело чистое, кожа — мягкая, и от этого — мягкость в теле, и от мягкости — движение, и от движения — покой, и от покоя — сон, и от сна — утро, и утром — снова работа, и снова — закон, и снова — люди, и снова — бумага, и снова — смысл. Смысл — вот что. Не семья — смысл. Не дети — смысл. Не «полная и любящая» — смысл. Смысл — это когда ты знаешь, зачем встаёшь. И встаёшь. И идёшь. И делаешь. А к детям у меня - рассудочное отношение. Как краснофлотцу из учебки.Манипулировать невозможно. Поэтому младшая меня избегает. Ибо все ее смешные манипуляции раскладываю вслух и обидно... И комплиментов - не делаю. Плохо выглядишь - говорю честно. За это меня ведущие на Ленинградском ТВ уважали. Которые умные.

Конецкий писал: человеку не нужно много. Нужно — точку, где тепло. Нужно — дело, которое не стыдно. Нужно — тишину, в которой слышно главное. Нужно — немного. И «немного» — это не мало. Это — достаточно. Потому что тот, кому нужно много, — никогда не получает. А тот, кому достаточно, — получает всегда. Потому что «достаточно» — это не про количество, а про меру. И мера — это когда ты знаешь, где остановиться. И останавливаешься. И стоишь. И — нормально.

«Полная и любящая семья — главная ценность».

Для меня — спорно. Не потому что семья — плохо. А потому что ценность — это не то, что имеешь, а то, что делаешь. Не то, что держишь в руках, а то, что отдаёшь. Не жена, а согласие, которое находишь. С ней. Дома. Не дети, а будущее страны, которому служишь. И дети как - соратники. А не как - "потребляди"...

 Ценность — это то, что ты есть. Для них. Для себя. Для закона, который ты писал, когда мог спать. Для той булки, которую принимал ночью, в тепле, и ел на завтрак, и был сыт, и шёл — учиться.

Тревожишься о будущем — значит, пытаешься угадать карту, которой ещё не сдали. Не угадывай. Играй тем, что есть. И в тишине — слушай. Ты — главное.