Нравственность и жизнь

  Банки для круп Николай купил в Таллине, за 4 рубля. Те самые — красные, в белый горошек, таллинского завода «Norma». Три размера: большая для макарон, средняя для риса, маленькая - для сахара. Они вкладывались друг в друга, как матрёшки, и стояли на полке над столом — яркие, почти праздничные, единственный цветной предмет в комнате, где всё остальное было бежевым. Николай поставил их в ряд и долго смотрел, будто проверял: вот сахар — значит, будет чай. Вот рис — будет ужин. Вот макароны — значит, завтра обед. Система.

   Евгений Вацлавович Вольский приходился Эрике дядей — старший брат её матери. мать Эрики в девичестве была - Вольская. И после развода вернула себе и дочери фамилию. Кандидат технических наук, он работал в ЛДНТП — Ленинградском доме научно-технической пропаганды, который подчинялся обществу «Знание». Дядя Женя, как его звали в семье, читал лекции на заводах: про метрологическое обеспечение, про стандарты. За двухчасовую лекцию ему платили сто рублей — ставка кандидата наук. 

 В 1985 дядя Женя предложил ей оформиться лектором общества «Знание».Эрика не имела учёной степени, но имела диплом экономического факультета ЛГУ — этого хватало, чтобы получить ставку специалиста - лектора: шестьдесят пять рублей за двухчасовую лекцию. Сокращённая — до сорока минут — тридцать два рубля пятьдесят копеек. 

  Дядя Женя помог ей утвердить три лекции: «Трудовые коллективы в условиях хозяйственного расчёта», «Социальное развитие предприятий: план и реальность» и — третья, самая востребованная — «Жилищная проблема и пути её решения».Третью лекцию Эрика писала не из книг: она брала цифры из своих райкомовских отчётов, и выходило так, что лекция была точнее любого учебника, потому что за каждой цифрой стояли реальные люди из реальной очереди.

 Лекции заказывали заводы, НИИ, проектные институты. Эрика читала по вечерам. Две-три лекции в месяц — сто тридцать, сто девяносто пять рублей сверху. Вместе с зарплатой получалось триста — триста двадцать. На эти деньги можно было жить — не богато, но без постоянного ощущения, что деньги кончились раньше, чем - месяц.

  Именно через  лекции она и попала в поле зрения Обкома КПСС. На одном из выступлений — в НИИ «Гидроприбор» — сидел инструктор Орготдела, который искал специалистов для штаба МЖК. Ему понравились не формулировки, а точность: Эрика называла цифры без бумажки, и цифры совпадали с теми, что лежали у него в папке. После лекции он подошёл, представился и спросил:

— Откуда у вас эти данные?

— Из райкома ВЛКСМ. Я веду учёт кадров.

— А если бы вам предложили работать не в райкоме, а в Обкоме ВЛКСМ?

— Смотря что делать.

— Штаб МЖК. Жильё для молодых специалистов.

Она подумала три секунды. Не о зарплате — о том, что в райкоме она считает людей, которые уходят, а в штабе МЖК можно будет считать людей, которые останутся.

— Я согласна.

Дядя Женя, узнав, одобрил.

— Правильно, — сказал он. — В «Знании» ты рассказываешь, как надо. В МЖК — будешь делать, прогресс.

  Эрика писала диссертацию. С 1987. Аспирантура — заочная, в ЛФЭИ, на кафедре экономики труда и управления трудовыми ресурсами. Тема: «Социально-экономические механизмы формирования молодёжных жилых комплексов (на материалах Ленинградской области)». Научный руководитель — доцент Горелов, кандидат экономических наук, согласился на тему только после того, как Эрика принесла ему папку с реальными цифрами из штаба МЖК. Кафедра Горелова сотрудничала с ЛДНТП — местом, где работал дядя Женя. Так что цепочка замкнулась: дядя Женя помог Эрике и с лекциями, и с аспирантурой, и с научным руководителем — не напрямую, а через ту самую сеть контактов, которая в системе называлась «по знакомству», а в жизни — «по доверию».

 Эрика по прежнему работала в штабе МЖК, и граница между работой и учёбой стёрлась: данные, которые она собирала для штаба, становились параграфами диссертации, а параграфы диссертации превращались в служебные записки. Дядя Женя, узнав про тему, хмыкнул:

— Ну вот, — сказал он, — теперь твоя диссертация будет самой практичной вещью. 

 Дочка родилась в январе 1989-го, в Снегиревке.Девочку назвали Виктория. Николай сказал просто: «Мы победили». Эрика, лежа в палате роддома № 6 имени профессора Снегирёва — «Снегирёвки», как звали её все, от нянечек до заведующего, — смотрела на него поверх свёртка, в котором сопела крошечная, красная, похожая на мокрый персик Вика...Победа в их системе координат была не термин, а состояние:поженились в 1988. МЖК построен. Квартира - получена. Дочка родилась. Всё остальное — детали. 

 Дядя Женя потом помогал и Николаю. Через ЛДНТП он оформил Николая лектором общества «Знание» — на ставку специалиста. Тему сформулировали вместе: «Молодёжные жилые комплексы: опыт Ленинграда». Николай читал её на заводах — на «Электросиле», на «Севкабеле», — и каждый раз после лекции к нему подходили люди и спрашивали: «А как вступить?» Он записывал их имена в тетрадь. Тетрадь становилась толще. Лекции приносили сто тридцать — сто девяносто пять рублей в месяц, и эти деньги шли на Вику: на смеси «Малыш», на пелёнки, на молочную кухню.

  Молока - не было. Детское питание добывали по трём каналам. Первый — молочно-раздаточный пункт Кировского района. Эрика встала на учёт в детской поликлиники №74 на ул. Маршала Захарова, 31, педиатр выписал рецепт, и раз в неделю Николай ходил с двумя стеклянными бутылочками — одной для кефира, другой для молока — и получал свой набор: молоко, кефир, творог в маленькой стеклянной баночке. Приходил к шести утра. Очередь начиналась у двери и уходила за угол. В шесть тридцать открывали, и последние в очереди получали остатки — уже кисловатые, но никто не жаловался.

 Второй канал — сухие смеси «Малыш» и «Малютка». Они продавались в Универсаме «Таллинский» на Ветеранов, 89, но исчезали мгновенно:их расхватывали за полчаса. Николай держал связь с продавщицей - когда-то через после танцев, он ее отбил от хулиганов. Потом постель - в ее общаге...Когда смесь появлялась, она откладывала две коробки за прилавок. По дружбе. Николай приезжал в обед, клал коробки в портфель, в ее карман - шоколадку. В губы - чмок.

 Третий канал — дядя Женя. Он ездил в командировки  — в Таллин, в Ригу, в Москву — и каждый раз привозил детское питание: импортное, в маленьких баночках с этикетками на непонятном языке. Эрика открывала баночку, нюхала, пробовала сама и говорила: «Нормально. Вика будет есть». Дядя Женя кивал и в следующий раз привозил больше.

 В 1989 году, осенью, телефон. В штабе МЖК. Николай снял трубку.

— Николай? Это Смирнов. ЦК ВЛКСМ.

 Николай помнил его. Станислав Смирнов — секретарь ЦК ВЛКСМ с начала года, до этого первый секретарь МГК, человек из команды Горбачёва, московский аппаратчик нового типа: не «партийный», а «комсомольский», но с экономическим образованием и с фразой «рыночные механизмы» в активном словаре.

— Я вспомнил про тебя, — сказал он. — Ты в Ленинграде МЖК двигаешь. Мы - закон готовим. Закон о молодёжи. Мне сказали, что ты из тех, кто не на бумаге, а при деле. Нужно, чтобы ты - подключился.

— К чему конкретно?

— Рабочая группа. По жилищной части. У нас тут академики пишут — красиво, но без земли. А ты с земли. Приезжай в Москву. Поработаешь. Командировка ЦК.

— А жить где?

— "Молодежная" - гостиница БММТ "Спутник". Вопросы?

— Один. Закон будет работать или это показуха?

В трубке наступила пауза. Потом Смирнов сказал:

— Ты мне нравишься. Приезжай.

Николай положил трубку, вернулся в комнату. Эрика подняла глаза от текста.

— Кто?

— Смирнов. ЦК ВЛКСМ.

— Чего хочет?

— Закон о молодёжи. Жилищная часть. Москва. 

Эрика помолчала. Потом сказала:

— Поезжай. Я с Викой справляюсь. Мама поможет. Молочная кухня работает, смесь есть, дядя Женя привезёт. Тебе туда надо.

— Почему?

— Потому что если закон напишут без тебя, в нём не будет пункта про МЖК. А если не будет пункта про МЖК — то всё, что мы тут делали, останется ленинградским экспериментом. А должно стать - Законом.

  Николай кивнул. Достал тетрадь. Открыл на чистой странице. Написал: «Пункт 16. Закон.». И ниже — мелким почерком: «Закон должен работать. Не показуха».

   Он поехал в Москву в ноябре 1989-го. В кирзовых ботинках, еще с Завода,  в сером пальто, купленном за тысячу рублей в комиссионке на Литейном, с портфелем, в котором лежали: тетрадь с пунктами, папка с данными по МЖК, справки из штаба, и — на дне, отдельно — фотография Вики. И - приступил к работе.

19 октября 1991-го,  Смирнов стал президентом Торгово-промышленной палаты. Учредительный съезд ТПП РСФСР — 19 октября 1991 года, в Москве, 19 региональных палат и несколько десятков объединений предпринимателей. Ленинградская ТПП была среди учредителей — её устав утвердили ещё 23 января, на девять месяцев раньше съезда, как будто ленинградцы знали, что палата будет, и готовились заранее.  

  Смирнов поднялся на трибуну — депутат, председатель Комитета по делам молодёжи, кандидат экономических наук, президент Ассоциации «МОСТ» — и сказал: «Торгово-промышленная палата — это не министерство. Это не комсомол. Это организация, которая защищает предпринимателя от государства и государство от хаоса». Делегаты проголосовали. Смирнова избрали первым президентом. 

 25 октября Хасбулатов подписал распоряжение о регистрации. 16 ноября — ТПП РСФСР объявлена правопреемницей ТПП СССР: имущество, денежные средства, смешанные палаты за границей — всё перешло к новой России. Смирнов теперь носил два мандата: председатель Комитета по делам молодёжи — в Верховном Совете, и президент ТПП — в системе. Два мандата, две команды.

 Затем его припахали как помощника Сминова к - Закону о защите прав потребителей СССР.

  Это было в марте 1992-го — через месяц после Закона о защите прав потребителей. Телефон зазвонилв воскресенье в семь, когда Николай заваривал чай. Телефон - пробила Эрика. Николай не заморачивался, с кем ей пришлось побыть в бане из руководства АТС 751 «Юго-Западная»...

— Николай? Станислав Смирнов. У тебя - новая работа.

— Стас, я только-только закончил с потребителями.

— Тем лучше. Ты размялся. Теперь — серьёзная вещь. Закон о торгово-промышленных палатах. Палате нужен закон — без закона мы общественная организация с красивым названием. С законом — негосударственная некоммерческая организация с правами и обязанностями. Пиши.

— Я не знаю ничего про палаты.

— Ты знаешь главное: как система работает и как ломается. Палата — это система. Как МЖК, только наоборот: МЖК был государственный, а палата — негосударственная. Но логика та же: объединение, взносы, услуги, защита. Ты это уже писал — в законе о молодёжи, в законе о потребителях. Теперь напиши для палат.

— От кого оформляться?

— От ТПП. Ты будешь работать при Палате, но закон — через Верховный Совет. Оформлю своим помошником.

Зарплата - 1000 долларов. 

Николай помолчал. Смирнов добавил:

— И ещё. Ленинградская палата — они активные. Президент ленинградской ТПП - серьёзный человек, из тех, кто строит, а не говорит. Они уже работают над законом.  Ты его знаешь. Поезжай к ним, поговори. 

 Николай положил трубку. Посмотрел на чай — остыл. Посмотрел на портфель — на столе, с фотографией Вики, с тетрадью, с папкой. Посмотрел в окно — там строящийся Юго-Запад — новые дома, пустыри, ЛЭП и трамвай 60.

Сказал Эрике.

— Опять Москва?

— Нет. Ленинград. Потом — Москва. Потом — опять Ленинград. Потом — Москва. Потом — Закон.

— О чём?

— О Торгово-промышленных палатах. Негосударственная некоммерческая организация, объединяющая предпринимателей для защиты их интересов. Смирнов — президент.

— Смирнов всегда найдёт, чем занять тебя, — сказала Эрика. — Вика спрашивает, где папа - когда привожу после сада. Устроила ее в детский сад № 67 «Волшебник» - буквально через дорогу. 

— В понедельник — к Катеневу.

— Наш Катенев?

— Да. 

— Сходим вместе. Я там - работаю...

— Вот видишь. Система.

— Папа! Банка!

— Какая банка?

— Красная! В горошек!

— Правильно. А что в ней?

— Ничего. Пустая.

— Это потому что сахар по карточкам.

 Вика не поняла, но кивнула — серьёзно, как Эрика, — и пошла играть с банкой.

Эрика сидела на кухне уже не работала в штабе МЖК — штаб закрылся в марте: последний инженер ушёл, заместитель перевёлся в Ленсовет, а Эрику сократили. Пошла к старому знакомому - Диме из ЦК. Он её  знал - как секретарь ЦК ВЛКСМ. Пришла к нему в Государственную налоговую инспекцию по Санкт-Петербургу — первую в стране.. Он привычно положил  ее спиной на стол совещаний. Снял юбку.Трусы. Ему понравилось. Ей тоже. А - горячее мужское -  в нее...Позвонил — её взяли в областную ТПП - референтом.

 — Я работаю. С февраля.  Меня рекомендовали. Сверху...Проверяем товары — импортные, отечественные. Кто-то везёт из Польши куртки, а они рвутся через неделю. Кто-то — из Турции обувь, а она разваливается. Мы делаем экспертизу, пишем заключение, человек идёт в суд. По твоему закону, между прочим — Закону о защите прав потребителей. Померяй ботинки. Югославские. Я тебе купила. 

 Николай посмотрел на неё. Эрика сидела за кухонным столом, перед ней — тетрадь, не та, с диссертацией, а другая, с записями по экспертизам. Банки в горошек стояли на полке — сахар, рис, крупа. Система.

— Значит, ты в Палате. 

-- Меня ввели. И в меня - тоже...

— Смирнов сказал — забрать, что у них есть по закону.

— Катенев собрал юристов — из ЛГУ, из Института экономики. Пишут статью за статьёй. Но нет человека, который знает, как закон проходит через Верховный Совет. Ты знаешь.

— Потому что я уже провёл два: " О молодежи" и "Защите прав потребителей СССР"

— Два. И хочешь третий.

— Третий — потом — домой. Тысяча долларов месяц наличными от Смирнова. (спойлер - можно было обменять на 1 280 000 — 1 320 000 рублей.)  В ЦМТ. Там - штаб. Там - ночлег.

— Хорошо. Я скажу Катеневу, что ты придёшь в понедельник. Утром

В понедельник Николай пришёл на Чайковского.  Дверь с табличкой: «Ленинградская торгово-промышленная палата». 

 Владимир Иванович — сидел в угловой комнате, за столом, заваленным бумагами. 

— Николай?  Мы встечались с тобой по твоей прописке  на Руставели — Катенев встал, протянул руку. — Эрика говорила. Смирнов звонил. Садись.

  На столе лежала папка — толстая, с надписью «Закон о ТПП: проект». Николай открыл. Прочитал первую страницу — преамбула, общие положения. Вторую — цели и задачи. Третью — права и обязанности.

 Текст был хороший — юристы знали своё дело. Но в нём не было одного: живого опыта. Не было человека, который знал, как палата работает на земле, как она выживает без государственных денег, как объединяет предпринимателей, которые привыкли к плановой экономике и не понимают, зачем им - членские взносы.

— Вот — Юристы написали. Но оторвано. Нам нужен человек, который свяжет это с реальностью. Смирнов сказал — ты тот человек. Ты написал закон о молодёжи. Ты написал закон о потребителях. Теперь — закон о палатах. 

Катенев кивнул, но не улыбнулся. 

— Бери папку. Читай. Правь. Вези в Москву. Смирнов проведёт через Верховный Совет. Мы здесь, в Ленинграде, — будем давить через Ленсовет, через Собчака, через кого надо. 

 Николай кивнул. Открыл тетрадь — новую, третью. На первой странице написал: «Закон о ТПП. Статья 1. Негосударственная, некоммерческая. Добровольное членство. Одна палата — одна территория». 

 Мотался полтора года — с весны 1992-го по лето 1993-го. Москва — Ленинград — Москва — Ленинград. «Красная стрела», плацкарт, боковая верхняя -  у туалета - всегда свободна. В Москву — вёз правки от Катенева, в Ленинград — правки от Смирнова. Катенев давил через регион, Смирнов — через Верховный Совет. Николай — связывал.

  Закон шёл тяжело. Не потому что кто-то был против — потому что всем было не до него. 1992 год: ваучеры, гиперинфляция, дефолт. Закон о палатах казался мелким — кому нужны палаты, когда рубль падает, а заводы стоят?

 Эрика передала через него новые духи в подарок Ирине - секретарше Смирнова на новый 1993 Kenzo Kashaya. Чтобы пахнуть с любовницей мужа - одинаково.Эрика  - продуманная девочка.

  Смирнов давил. Через Комитет по делам молодёжи — потому что молодёжное предпринимательство было его темой. Через Хасбулатова — потому что Хасбулатов был председателем Верховного Совета и подписывал регистрацию ТПП. Через Ельцина — потому что Ельцин подписал Указ 18 марта 1993 года «О Торгово-промышленной палате Российской Федерации», который стал основой для закона. 

  Николай работал в двух местах: в здании ЦМТ, в комнате, отведённой под «рабочую группу по закону», и в здании Верховного Совета на Охотном Ряду, в "предбаннике" кабинета Смирнова. Рядом с Ириной. Она жила в Подольске. Муж - пил. И они утешали вечерами друг друга. На диване. Эрика - знала. Николай знал про налоговую...Носил портфель, в котором лежали три тетради: первая — с 16 пунктами; вторая — с правками к закону о потребителях; третья — с законом о палатах. Три тетради, три закона, три системы.

В июле 1993-го — третье чтение. Верховный Совет. Николай слушал по радио — в кабинете ЦМТ,  в восемь вечера, когда все ушли. Кроме Ирины. Ирина уже собиралась домой - после жаркой любви с Николаем. Диктор сказал: «Закон Российской Федерации “О торгово-промышленных палатах в Российской Федерации” принят. Номер 5340-1». 

Он открыл третью тетрадь. Написал: «Принят. 07.07.93. N 5340-1». Подчеркнул. Дважды. Ирина ушла.

Потом позвонил Эрике. Но взяла трубку — Вика.

— Алло?

— Вика, это папа. Маму позови.

— Папа! Банка!

— Какая банка?

— Красная! В горошек! Мама сказала — сахар дали! Без карточек!

— Без карточек?

— Без! Мама сказала — рынок!

  Николай закрыл глаза. Без карточек. Рынок. Система работала — не та, которую он строил, а другая, которая пришла на смену. И Вика — четырёхлетняя, с банкой в руке, с голосом, который звенел в трубке, — говорила «рынок», как говорила «банка», «мама», «папа» и «закон»: просто слово, которое в их доме звучало так же естественно, как стук клавиш пишущей машинки.

— Маму позови, — сказал Николай.

— Мама! Папа говорит — позови!

Шуршание. Потом голос Эрики:

— Ты обещал — увольняешься.

— Три тетради, три закона. Всё. 

— Приезжай, — сказала Эрика. — Банки на полке. Вика ждёт.

— Что случилось?

— Ничего. Но дочке - четвертый год. Она должна видеть отца каждый вечер. Ты обещал: три тетради, три закона, и домой. Три закона — написаны. Где ты?

— Эрика, я работаю. Верховный Совет.ТПП, комитеты... деньги.

— Николай. Я сказала — приезжай. Не на выходные. Приезжай — и оставайся. Хватит. Хочу тебя. Каждую ночь.

— А работа?

— Работу я тебе нашла. Тоже - тысяча...

Пауза. Николай молчал. Эрика — тоже. Потом сказала:

— Межпарламентская ассамблея СНГ. Таврический дворец. С декабря 1992-го там сидят, а работать некому — делегации, переводы, протокол, документы на трёх языках. Модальные Законы СНГ.  Им нужен человек, который умеет писать законы и организовывать систему. Ты умеешь. Возьмут переводом.

— Кто сказал, что им нужен я?

— Я сказала. И со мной согласились.

— С кем ты говорила?

Пауза. Длинная. Потом:

— С Всеволодом. Помнишь Всеволода? ЦК ВЛКСМ. Он сейчас в аппарате МПА — заместитель секретаря. Я с ним... работала. В восемьдесят втором. 

Николай молчал. Эрика знала, что он молчит не потому что не понял — потому что понял.

— Он помнит меня. Он помнит, что я хорошо работаю. Он знает, что ты написал три закона. Он сказал: пусть приходит. Я принесла твою папку — законы, всё. Он посмотрел и сказал: «Этот  специалист нам нужен».

— Ты принесла ему мою папку?

— Я принесла ему всё, что нужно. Ты будешь работать в Петербурге, в Таврическом дворце. Час от дома на автобусе 12. Каждый вечер — дома. Каждое утро — на работе. Как муж. Как отец. Как мой мужчина - в постели.

Николай вздохнул. Потом спросил:

— Всеволод — это тот, кто...

— Да. Тот. Один из. Ты обещал.

— Обещал.

-- Без уточнений.

— Вот и держи обещание. Я своё держу: нашла тебе работу, держу дом, ращу дочь. Теперь — твоя очередь. Быть мужем. Каждую ночь.

   Николай собрал новый портфель - черный Dr. Koffer: три тетради — туда, папка с законом — туда, фотография Вики — на место, между папкой и стенкой. Фотография была уже совсем мятая — четыре года, три закона, бесконечные «Красные стрелы». Модный американский чемодан на колесиках. Импортная одежда. Внутри. Прибарахлился в Москве. Да и у Ирины со вкусом - все было в порядке. Она в Гуме Николая одевала с каждой его получки. И он ей - чулки и стринги. Она их прятала - на работе. Одевала - для него. Вечером. Понимала - у нее двое детей - и нет перспектив...Сняли номер в ЦМТ. Ночь. Простились. Подарила Николаю часы - Seiko SKX00. Дружба через постель. Самая крепкая!

 «Красная стрела», купе. 23:55. Москва тает в темноте. Впереди — Питер.  Эрика. Вика. Дом.

  Николай в июле переводом устроился в МПА СНГ — консультант секретариата, постоянная работа, постоянный пропуск в Таврический дворец. Каждый вечер — домой, на Ленинский проспект. Автобус 12.  50 минут до Таврического. Вика встречала его у двери: «Папа! Банка!» — и показывала жестянку из-под финского печенья, в которой хранила свои «сокровища»: желуди, фантики, один пластмассовый кораблик. Банки в горошек стояли на полке — сахар, рис, крупа. Система.

В конце июля Николай сказал:

— Отпуск попросил в сентябре 1994. Поедем в Севастополь. Я там служил, три года. Хочу показать тебе. Море, бухты, Графская пристань. Вика увидит настоящее море. Свадьбу устроим. Ты обещала.

 Эрика кивнула. Она уже готовилась — по-своему, как готовилась ко всему: заранее, продуманно, с системой.

В пятницу вечером отвезла Вику к матери — на Петроградку.  Бабушка была рада:«Оставляй, мы погуляем, я ей пирожков напеку». 

  Эрика поехала домой. По дороге — купила в гастроном 94 на Ленинском: коньяк «Белый аист» 5 звезд — молдавский, семь тысяч, и  ростовское шампанское «Советское» — полусладкое. Две бутылки. по 3000. Ещё — сыр «Пошехонский», виноград "кишмиш", шоколад «Балет».

  Дома накрыла на стол: коньяк, шампанское, сыр, виноград, шоколад. Постелила скатерть — белую, с вышивкой, которую мать подарила на новоселье в МЖК. Поставила два бокала для коньяка, два фужера для шампанского. Открыла окно на лоджию — сентябрь, тёплый, тёплый, южный ветер с Финского залива.

 Николай пришёл в семь. Увидел стол, бутылки, увидел Эрику — в домашнем, в лёгком халате на голое тело, босиком, с мокрыми волосами — только что из ванны.

— Что празднуем?

— Ничего. Сидим. Пьём. Говорим. Мы не разговаривали нормально — три года. Только по телефону. «Приезжай». «Приезжаю».  Сегодня — без телефона. Сегодня — мы.

 Эрика налила коньяк — ему и себе. Выпила первой. Не закусила. Закрыла глаза, выдохнула. Налила шампанское. Выпила. Тоже не закусила, сказала: "ну держись, дорогой муж"!

— Эрика, ты с утра пила?

— Нет. С утра я отвозила дочь к бабушке, убирала квартиру, гладила скатерть и думала: о чём мы будем говорить. Решила: обо всём. Сразу. Чтобы не копить.

— Не копить — что?

— Это.

Налила ещё коньяк. Выпила. Цвет — румяный, тёплый, по щекам, по шее. Глаза — серые, тёплый подтон, прядь на левом глазу. Она смотрела прямо на него.

— Николай. Я хочу много секса. Везде. Со мной — каждый день. Я  - три года без тебя. Три года — по телефону. Тебе нужен секс? Мне — нужен. Мне — очень нужен. Я — живая, Николай. Мне - скоро сорок. И я — живая. Надоели мужезаменители...в офисе.

— Эрика...

— Подожди. Не перебивай. Ко мне в ТПП заходила Инга. Из Обкома, экономический отдел. Мы поговорили. Она спросила: «Эрика, как мы жили? Как ты жила с делегациями ЦК — по очереди? И не возненавидела мужчин?» 

 Я ответила: «Нет. Я их полюбила. Всех. По-разному. Но — полюбила».Честно — полюбила. Не мужчин, не власть, не подарки — хотя подарки были: духи «Нина Ричи», чулки из Будапешта, болгарская косметика, польские блузки. Я полюбила само вертикальное и горизонтальное движение — тела к телу, чужого дыхания к своему, чужого веса к своему, и потом — тишину, когда ты лежишь и чувствуешь: я живая, я здесь, я могу. И во мне - мокро - и течет по ногам.

  Я не путала любовь и секс. Любовь — это у нас с тобой - когда ты пришёл и остался  - за шкафом. Со мной. А до тебя - был секс — как вода, как воздух, как еда. Не самоцель, а часть жизни. Не грех, не награда, не позор.  Удовольствие. Иногда — работа. Иногда — просто тепло, которое нужно, потому что ленинградские ночи длинные, а одиночество — холодное.

Я любила мужчин - разных. Не всех — некоторых. Тех, кто был нежен. Тех, кто умел слушать. Тех, кто спрашивал: «Тебе хорошо?» — и ждал ответа. Я не любила тех, кто торопился, кто молчал, кто отворачивался после. Но и не ненавидела. Я — понимала. Каждый был человеком, у каждого была жена, или страх, или совесть, или усталость. Я не судила никого.С двадцати до двадцати семи. Была «девочкой сопровождения делегаций ЦК ВЛКСМ» — не по должности, а по тому, как это называлось в кулуарах Обкома, шёпотом, с усмешкой, с завистью. «Эрика? А, та, что с москвичами работает». Акуратнее с ней! «Работает» — слово, которое значило больше, чем значило.

  Эрике было двадцать, когда её позвали. Не позвали — отобрали. На кафедре иностранных языков, на третьем курсе, когда она переводила доклад на конференции — чисто, без словаря, с интонацией, которую слушали даже те, кто не понимал ни слова. После доклада к ней подошла женщина — средних лет, в строгом костюме, с юбилейным значком ЦК ВЛКСМ на лацкане — и сказала:

— Эрика, вы хорошо говорите. Мы набираем группу для работы с делегациями соцстран. Болгария, Венгрия, ГДР. Нужно сопровождать, переводить, организовывать вечера. Вы комсомолка?

— Да.

— Хорошо. Зайдите в обком, вторник, четырнадцать ноль-ноль. Справку с факультета и характеристику.

  Так и началось. Эрика не знала, что начиналось — она думала, переводческая работа. Деньги. Была и переводческая работа. Эрика не была девочкой. В 19 лет на картошке ее лишил девственности - аспирант, старший их группы. Ежемесячные премии... От Москвы - 100. Мужчины - разные. Делегаты из ЦК — московские, важные, в хороших костюмах, с запахом одеколона «Консул» и табака «Мальборо». Они приезжали в Ленинград на совещания, на конференции, на «встречи с трудящейся молодёжью». Эрика встречала их на вокзале, везла в гостиницу «Прибалтийская» или «Европейская», сопровождала на экскурсии, переводила на заседаниях, а вечером — ужин, тосты, потом — разговоры, потом — номер.

  Первый раз она не выбирала. Не потому что заставили — потому что не понимала, что можно отказаться. Ей было двадцать. Он - был зам. зав. отдела ЦК ВЛКСМ, сорок два, женат, с умными глазами и руками, которые знали, что делают. Он не давил. Он просто был — и Эрика была, и между ними произошло то, что происходит.Обычно. В постели.

 После  - не плакала, лежала в номере «Европейской», на белой простыне, и думала: Это случилось. Я это сделала. Мир не рухнул. Потолок не провалился. Всё нормально.Встала, оделась, посмотрела в зеркало — та же Эрика, те же серые глаза, та же прядь на левом глазу. Ничего не изменилось. Кроме одного: теперь она знала.

  Перестала пить. Совсем. До этого — пила, как все: портвейн «Агдам» на Финском заливе после стипендии, «Советское шампанское» на дне рождения подруг, пиво  - «Жигулёвское» в пивной на Васильевском. С группой. После — перестала. Не потому что испугалась. Потому что поняла: если выпьешь — сорвёшься. Не с мужчиной — с собой. Потеряешь  нить, которую держишь, ту границу, которую провела: я решаю, я выбираю, я контролирую. Алкоголь — это потеря контроля. Контроль — это всё. Она теперь пила минеральную воду. Нарзан. На банкетах — нарзан, на ужинах — нарзан, в номерах — нарзан. Мужчины смотрели странно: девушка, которая не пьёт, — или больна, или опасна. Эрика была - опасна. Она все помнила...про всех.

 Николай молчал. Эрика налила себе ещё. Рука — не дрожала. Она пила коньяк, как - нарзан на банкетах ЦК: глоток — и ясно.

— Женщина — вольный человек, Николай. Если ей надо — ей надо дать. Если не дать — она засохнет. Как цветок без воды. Я не засохла. Мне повезло: я успела полюбить — тело, движение, тепло, чужое дыхание — до того, как поняла, что этого можно не стыдиться. А потом — не разлюбила. Даже - когда вышла замуж. За тебя. Даже - когда родила. Даже когда писала диссертацию. Секс — это не измена. Измена — это ложь. А я тебе не лгу. Я тебе говорю: я хочу. В себя. Везде. Ежедневно.

  И я - скрашивала вечера делегациям в ТПП. Ресторан. Постель. Подарки. Внутри - мокро. По ногам - течет. Хорошо. Вика - у бабушки.Пока - ты с Ириной. В ЦМТ. На диване Смирнова.

— Я знаю, — сказал Николай тихо.

— И хорошо. Не один был. Мужик дуреет - один. Ты ласкал женщину.Ты привозил ее запах. Я помню сначала у Ирины был - "Может быть." Я хочу, чтобы мы говорили как взрослые. Как два вольных человека. Мне нравится, когда меня хотят. Тебе — тоже. Меня заводит, когда ты смотришь на меня — так, как сейчас, — будто хочешь съесть. Я хочу, чтобы это было всегда. Каждый вечер. Когда ты приходишь с работы. Когда Вика спит. 

Каждый вечер — ты и я.

Эрика встала. Халат скользнул с плеча. Тело — не двадцатилетнее, но живое: мягкое, тёплое, с родинкой на ключице, которую Николай целовал тысячу раз. Она подошла, села рядом — близко, вплотную, положила руку ему на колено.

— Николай. Ты жил с ними,  в общежитии, с бабами. Я знаю. Ты — в Москве, я — в Ленинграде. Три года.  И не ревную. Потому что я - понимаю. Тебе тоже нужен секс — везде и разный. Тебя — приучили. Меня — тоже. Нас — приучила система. И знаешь что? Здорово... Это здорово, что мы — живые. Желания. А Инга - теряет. Смысл.

Налила ему коньяк. Он выпил. Она — тоже. Они сидели рядом, и за окном — лоджия, сентябрь, тёплый ветер, последний.

— Через меня прошла сотня мужиков. Ты считаешь меня - гулящей?

Он посмотрел на неё. Долго. Потом сказал:

— Я считаю тебя красивой. И умной. И живой. И мне нравится, когда я ощущаю от тебя запах мужчины, особенно когда ласкаю - ртом - там. Он прижал руку ей - между ног...

— Вот мой ответ: я не гулящая. Я — вольная. Мне надо — я беру. Тебе надо — ты берёшь. Не считаемся. Не считаем. Я рада, что мы можем любить туда...где хочется любви. Не прятаться. Не врать. Не закрывать глаза и говорить «не было» — когда было.

— Было, — сказал Николай.

— Было, — подтвердила Эрика. — У тебя — было. У меня — было. И — что? Живём.  Здорово что мы - не разведёмся из-за моего секса — по работе, по жизни, по чему угодно. И из-за твоего — тоже. Мы — семья. Система. 

— Система, — повторил Николай.

— Система. Но внутри системы — живые люди. С живым желанием.

  Она осталась в чём родилась — и в этом не было ни вызова, ни бравады, просто возвращение к себе, к той самой живой правде.

  Сорок лет оставили на её теле свой честный след — не изломы, а мягкие линии, будто кто-то провёл по ней тёплой ладонью и чуть разгладил острые углы юности. Плечи — не хрупкие, а собранные, с той самой осанкой, что годами вырабатывалась на бесконечных совещаниях, когда надо было сидеть ровно и смотреть прямо, даже если внутри всё сжималось. Грудь — чуть тяжелее, чем в двадцать, но от этого — только увереннее, будто сама природа подсказала: в этом есть опора.

  Талия угадывалась, но уже не как тонкая нитка, а как плавный переход от одного ритма тела к другому — от сдержанной собранности верха к мягкой, женской тяжести бёдер. Они были округлыми, основательными, словно созданными для того, чтобы сидеть подолгу на неудобных стульях кабинетов и всё равно не терять равновесия. На левом бедре — тонкий, почти незаметный шрам: след давнего падения с велосипеда, о котором она вспоминала только в такие минуты, когда тело становилось не инструментом, а историей.

 Кожа — не фарфоровая, а настоящая: чуть светлее там, где солнце редко касалось, чуть золотистее на плечах и ключицах, будто память о редких поездках к морю. Та самая родинка под левой ключицей — маленькая, тёмная, как крошечная точка в конце предложения, которое она когда-то написала про себя и больше не переписывала.

 Прядь всё так же падала на левый глаз — упрямая, не желающая подчиняться ни заколкам, ни времени. А руки… руки были самыми выразительными. Тонкие запястья, но с крепкими, жилистыми предплечьями — руки переводчицы, которая часами держала тяжёлые папки; руки женщины, которая столько раз застёгивала и расстёгивала пуговицы, что пальцы сами знали, где и как прикоснуться. В каждом их движении была не спешка, а точность — будто она до сих пор переводила не слова, а намерения.

 И вся она стояла перед ним — не как картинка из журнала, а как женщина, прожившая свои сорок лет целиком, без купюр: с усталостью, с гордостью, с памятью о каждом выборе, который делала. И в этой её телесности, в этих чуть поплывших линиях и уверенных изгибах была такая сила, какой не бывает у тех, кто боится времени. Она не пряталась от него — она с ним договорилась. И теперь могла позволить себе просто стоять и быть — тёплой, живой, настоящей.

— Идём, — сказала она. — Я хочу, чтобы ты был со мной — сейчас. Как в первый раз. За шкафом. Когда я сказала: «Начинаем с сегодняшнего дня». Сегодня — опять тот день. Начинаем.

Они лежали рядом — утром. Суббота. Свет из лоджии — мягкий, сентябрьский, без жара. Эрика — на боку, лицом к нему. Волосы — на подушке, светлые, с проседью, которой не было раньше. Рука — на его груди.

— Николай.

— Мм.

— Через меня прошла сотня. Может — больше. Я не считала. Ты — считаешь меня гулящей?

— Я уже ответил.

— Ответь ещё раз. Мне нужно — ещё раз.

— Нет. Не считаю. Женщина — вольный человек. Если ей надо — надо дать. Ты — вольная. Ты — моя. Это не противоречит.

— Не противоречит, — повторила она и улыбнулась — впервые, по-настоящему. — Знаешь, что меня заводило? В те годы? Не мужики — мужики были разные, некоторые — хорошие, некоторые — нет. Само — «я могу». Я могу — решить. Я могу — выбрать. 

— Знаю, — сказал Николай. — Меня — тоже. Женщины — были. Разные. Но заводило — не тело. Заводило — «я могу». Я могу с секретаршей на столе. Я могу — написать закон. Я могу — провести его через Верховный Совет. Я могу — поехать в Москву и вернуться. К тебе... 

— Вот видишь. Мы — одинаковые. Повезло. Семья. Система.

Помолчала. Потом — тихо:

— Меня заводит, когда меня берут двое. Одновременно. Это было — два раза, в восемьдесят четвертом, в Будапеште, на конференции. Два венгра — делегаты, молодые, красивые. Они не спрашивали — они просто были. Я не просила — я просто была. Это было — она закрыла глаза — хорошо. Я — не стыжусь. Давай повторим? Я найду ребят...нужных.

Николай молчал. Долго. Потом сказал:

— Обязательно. Система. Вспомним комсомол. И мы еще - сходим вместе в баню. С нужными нам людьми. Я хочу, чтобы ты ласкала меня вместе с другими. Одновременно...

— Живём, — ответила Эрика. — Живём. Я рада, что для нас — семья главное. Что мы не разведёмся из-за моего секса — по работе, по жизни — и из-за твоего тоже. И ты - можешь любить меня бесстыже в бане с мужиками. Везде! И тебя  это - заводит. Повезло. Нам. До полтинника - десять лет. Давай думать - как проживем их! Мне ведь скоро пятьдесят...все никак не могу натрахаться! 

 Вам мужикам - проще. И вообще - я тебе любовниц выбирать буду. Что бы - самые лучшие.Система.

  Вообще — красавица моя, — он повернулся к ней, — я тобой горжусь. Что тебя - хотят мужики. Значит — живая. Значит — красивая. Значит — отдыхаем в бане. И ты - идёшь за дочкой. В Снегирёвку. 

Эрика засмеялась — громко, от живота, как не смеялась давно:

— В Снегирёвку! За дочкой! Ты меня отправляешь за дочкой — после такой ночи?

— Именно. Потому что дочь — важнее. А секс — это  пуговица к рубашке. Пришиваешь — отпарываешь. Семья — это к телу.

— Хорошо, — сказала Эрика. — Только — одно условие.

— Какое?

— Не надо в нашу койку — никого. Договорились? Наша кровать — наша. Тут — ты и я. А так... — она помолчала, — ...трахайся. Я не ревнивая.

— Я — тоже, — сказал Николай.

— Я знаю. Поэтому — ещё одно. Я с Всеволодом... — она замолчала. Потом: — Ртом. Пару раз в месяц. Он... — она смотрела в потолок, — ...ему нравится. Мне — не тяжело. Это — плата. За то, что тебя взял. Не деньгами — вниманием. Так — в те годы, так — теперь. Система.

Николай лежал и смотрел в потолок. Потом повернулся:

— Со мной — сачкуешь. Пару раз в месяц — с шефом. А дома — у тебя не получается. Устаю. Права.

— Исправлюсь, любимый. Каждый вечер. Клянусь.

— Клянусь — не надо. Просто — исправься.

  Эрика придвинулась к нему, положила голову на плечо. Они лежали молча. За окном — лоджия, сентябрь, Петербург, который уже был Петербургом — с сентября 1991-го. Смена названий, смена эпох. А они — лежали. Вика — у бабушки на Петроградской. Не менялась - система.

 Тогда она поняла: женское счастье — это не когда ты всё скрываешь, чтобы тебя любили мужчины. Женское счастье — когда ты можешь швырнуть мокрые от любовника трусики на стол - дома, и никто не скривит лицо, а просто спросит:«было хорошо?». 

Эрика тихо произнесла, глядя на мужа:

— Желают не идеальных. Тех, в ком есть хоть искра…

Пауза повисла в воздухе. 

— А те, кто кичится верностью… ну, знаешь, эти «правильные» мымры…с злыми тонкими губами. Они и на пенсию «девушками» уйдут. И будут думать, что это - достоинство.

— Нам повезло, — прошептала в плечо. — Мы не боимся говорить о наших связях на стороне. Потому что - они на стороне...Они не мешают нам быть вместе. Это и есть наша верность — не из страха, а по выбору.Семья.

— Эрика.

— Мм.

— За дочкой —  зимой. У нас день. Не предохраняйся!

— Ещё два, — сказала Эрика. — Суббота и воскресенье. Вика — до воскресенья. Бабушка напекла пирожков.

— Значит, два дня.

— Два дня. И коньяк ещё есть. И шампанское.

— И мы.

— И мы. И у нас до родов - туда - карантин. Только ты и я...

Она засмеялась — тихо, в его плечо. Он — тоже. Они лежали и смеялись — двое, перешедшие 45 летие, утомлённые любовью, в квартире МЖК на Ленинском проспекте, где деревья во дворе уже давали тень и жёлуди, которые Вика собирала в жестянку из-под финского печенья.

— Эрика. Докторская.

— Что?

— Докторская диссертация. К 2000 году. Ты — кандидат. Надо — доктор. Тема — «Межпарламентская ассамблея СНГ как институт гармонизации законодательства на постсоветском пространстве». Материал — в Таврическом дворце, под рукой. Система.

Эрика подняла голову, посмотрела на него:

— К 2000 году?

— К 2000 году. Пять лет. Тетрадь — четвёртая. Пиши.

 — Хорошо. К 2000-му. Докторская. Тетрадь четвёртая. 

---  У тебя тогда - кандидатская, иначе  - несолидно! - сказала жена.

---  Замечательно! Научного мне найдешь?

 -- Поговорю с деканом Юридического, дам подержаться, приласкаю ртом  - он старенький,  давно меня хочет...подберем.

   Голая. Встала. Достала из ящика тетрадь — четвёртую. На первой странице написала: «Докторская. МПА СНГ. Таврический дворец. 1995–2000». Ниже: «Система. Четвёртая». Взяла пятую тетрадь. Написала: Система. Пятая: "Конституционное законодательство РСФСР и России. Опыт реформ."

  Пошла на кухню. Налила коньяк — два бокала. Вернулась, подала ему. Они чокнулись — тихо, без звука, бокал о бокал.

— За докторскую и кандидатскую, — сказал Николай.

— За докторскую и кандидатскую, — сказала Эрика.

Эрика повернулась к Николаю:

— Не обещай мне верность.Читала тут, нашла цитату "в верности столько страха, лени, расчёта…" Правда! Я не хочу быть такой. 

  Если потом в командировке нам станет  одиноко — спим не одни. Пусть будет честно. И говорим. Все - в какой позе, где - они - лучше. Что тебе хочется попробавать - со мной. И по пятницам - я достаю видео - порно. Учиться - будем...по источникам. А то - до моей пенсии  - "Камасутру не освоим с тобой! 

Уговор?

Она налила себе ещё, но не выпила. Подержала бокал в руках, согревая стекло.

Николай смотрел на неё. Долго. Потом тихо:

— Я говорю это сейчас, потому что это и есть то время. Мы не можем его вырезать. Мы можем только сказать: «Это было. И мы остались».

— "И ты не злишься?" - спросила:

 -- Я злюсь на систему, которая делала из нас шестерёнки, которые крутятся, пока не сломаются. Но мы не сломались. Мы сидим здесь. В нашей квартире. С нашим коньяком. И можем говорить. 

Она наконец выпила. Опустила бокал. Посмотрела на него прямо, без тени игры.

Николай протянул руку, коснулся её ладони — легко, как будто боялся спугнуть.

— Знаешь, что я понял за эти три года? — сказал он. — Что самое страшное — не то, что было. Самое страшное — это когда перестаёшь говорить. Когда думаешь: «Пусть лучше не знает». И тогда между нами - вырастает стена. А ты — не дала ей вырасти. И не мойся  теперь - после. Никогда! Приноси  мне - свой запах женщины  - после секса! Она - кивнула. И поцеловала. Губами с коньяком. Везде.

--Уговор.

  Они вложились в дом, решив сделать значимые и практичные покупки. Николай выбрал стиральную машину премиум-класса от Bosch — надёжный немецкий агрегат, которые стоил $500. Это была серьёзная инвестиция в бытовую технику, которая должна была служить долгие годы.

  Эрика же остановила свой выбор на компактном телевизоре с видеомагнитофоном Sharp VT-1418M. Этот 14-дюймовый японский аппарат был идеальным решением для спальни. Он стоил - около $550. 

  В Севастополе год спустя.Сентябрь.

  Эрика на море. Ветер шевельнул прядь — упрямую, ту самую, на левом глазу. Она не поправила.

— А этот английский тест я покажу своему декану, — сказала Эрика, пряча коробочку обратно в сумку, будто убирала не полоску пластика, а козырную карту. Через две недели, как придём. Пусть без конкурса зачислит.

  Николай хмыкнул — не то чтобы не поверил, а будто представил эту сцену: Эрика выкладывает на стол Clearblue, как документ для согласования.

— И что ты ему скажешь? «Две полоски — значит, готовы к защите докторской по международному праву»?

— Скажу: «Человек, который в пятьдесят лет решается на второго ребёнка и параллельно пишет докторскую по гармонизации законодательства СНГ, уже прошёл конкурсный отбор. Жизнью. Комиссия оценивает научную зрелость? Вот она — зрелость. Я зрелая. И документально подтверждённая».

— А он скажет: «У нас конкурсный отбор. Комиссия оценивает качество плана, публикации, научную зрелость. Не полоски на тесте».

Эрика прищурилась, глядя на море, будто там, за горизонтом, уже видела этот кабинет: дубовые панели, портрет в углу, декан в костюме с чуть вытянутыми локтями, как у всех, кто много пишет от руки.

— Конкурсный отбор. Хорошо. План — у меня есть. Развёрнутый. Тема — «МПА СНГ как институт гармонизации законодательства». Актуальность — очевидна: СНГ развивается,  законодательство должно работать. Новизна — никто ещё не писал про МПА как институт. Публикации — у меня их восемь, в «Вестнике МПА», в «Праве и экономике», две — в «Государстве и праве». Научная зрелость — кандидатская, десять лет практики в МЖК и ТПП. Что ещё оценивает комиссия? Глаза? Вот мои — зрелые. Смотри.

Она сняла треснувшие очки и уставилась на него — прямо, серо, с тёплым подтоном.

— Зрелые? — спросил Николай.

— Зрелые. И полоски — зрелые. Две. Чёткие. Английские. Clearblue. 

— А договор? После отбора — договор. Между направляющей организацией, принимающей и тобой. Трёхсторонний. Кто — направляющая?

— ТПП. Я там работаю. Секретарь учёного совета в универе — подпишет. Декан — подпишет. И я — подпишу. Три подписи. Три стороны. Система.

— А срок? Подготовка — до трёх лет.

— Три года. К 1997-му. Тетрадь четвёртая. Малыш — к апрелю 1995. Защита — к декабрю 1997. Всё — в графике. Покажу декану график — с тестом рядом. Вот тест. Вот план. Вот график. Вот — я. Без конкурса.

— Без конкурса не бывает, — сказал Николай тихо.

— Бывает. Если прийти и показать, что ты — уже прошла. Жизнью. Диссертацией. Детьми. МЖК. Законами. Комиссия — это люди. Люди понимают, когда перед ними — не абитуриент с папкой, а человек  с системой.

Николай помолчал, потом тихо, почти про себя:

— Ты всегда так. Находишь слова, которые не дают отступить. Ни тебе, ни другим.

— Не слова, — покачала головой Эрика. — Правда. Просто её надо уметь подать. Не как жалобу, а как план. «Я беременна. Я пишу диссертацию. Мне нужна академическая нагрузка по индивидуальному графику. И, пожалуйста, не ставьте семинары на восемь утра — я в это время кормлю». Вот и вся правда. Внятно. По пунктам. Как в служебной записке.

Она потянулась, подставив лицо солнцу, и тень от треснувших очков легла на щёки тонкими полосами — будто штрихи на чертеже.

— Самое смешное — вдруг сказала она, уже не про декана, а просто в такт волнам. — Тогда, в восемьдесят седьмом, я боялась, что меня выгонят из аспирантуры за «аморалку». А меня взяли за неё же. За то, что я не спряталась. За то, что пришла и сказала: «Я буду рожать. И писать. И успею». И сейчас будет так же. Только теперь я не боюсь. Теперь я знаю: если стоять прямо и говорить чётко — тебя услышат. Даже если ты в дешёвых очках с трещиной, а на столе — тест вместо реферата.

— Коля, — Эрика перевернулась, подтянула колени и глянула на него поверх очков, будто сквозь прицел. — Скажи честно: моя грудь и мои губы — это инвестиция в семью? Ты теперь пишешь кандидатскую по департаменту конституционного права, про преемственность власти…Всё через твою голову и мои губки. Красиво ложится, да?

--Ты сейчас формулируешь научную гипотезу?

— Я формулирую реальность. — Она усмехнулась.

— Ладно, — сказала она, закрывая глаза. — Считай, что я внесла вклад в развитие правовой доктрины страны. Губами. В нужном месте...Система.

  Они пошли к воде — босиком, по тёплому песку, оставляя за собой две цепочки следов, которые волны тут же начинали стирать, но новые появлялись снова, потому что они шли вперёд, рядом, не спеша.

  Вика подняла голову, увидела их, и лицо её расплылось в широкой, беззубой улыбке — один зуб она потеряла на прошлой неделе, и теперь говорила немного шепеляво, отчего «МЖК» звучало как «МШК», но это никого не смущало.

— Папа! Мама! — закричала она. — Тут фундамент поплыл! Надо подпереть ракушками!

— Сделаю, — сказал Николай, опускаясь на колени рядом с ней, уже не думая ни о деканах, ни о тестах, ни о диссертациях. Только о мокром песке, ракушках и маленькой девочке, которая строила целый мир и верила, что взрослые знают, как его удержать.

Эрика присела с другой стороны, взяла горсть песка, просеяла сквозь пальцы — тонкая струйка текла, как время, как жизнь, как всё, что нельзя удержать, но можно беречь.

— Смотри, Вик, — сказала она, показывая, как сделать арку для ворот. — Надо плотно. Чтобы не рухнуло. Но и не слишком — чтобы воздух проходил. Иначе там будет душно. А в МЖК должно быть светло и просторно.

— И чтобы домой папа приходил каждый вечер, — добавила Вика, лепя башенку.

— Каждый вечер, — пообещал Николай, укладывая плоскую гальку в основание стены. — Обещаю.

— И мама не уезжала на неделю, — тихо сказала Вика, будто боялась спугнуть это обещание.

— Я не уезжаю больше, — ответила Эрика, наклоняясь и целуя её в макушку, пахнущую солью и солнцем. — Я тут. Мы тут. Все вместе.

   И в этот момент, сидя на песке, среди ракушек и недостроенного МЖК, с треснувшими очками на носу и двумя полосками в сумке, Эрика вдруг почувствовала ту самую редкую, почти забытую тишину внутри — не пустоту, а покой. 

  Будто все битвы были выиграны, все стены построены, и теперь оставалось только жить — строить, смеяться, держать за руку, подставлять спину ветру и знать, что дом — это не адрес, не банки в горошек с крупами. Дом — это когда ты сидишь на песке, и рядом те, кто тебе нужен, и море шепчет: «Всё будет хорошо».

  Солнце опускалось к горизонту, окрашивая песок в тёплый янтарный цвет, и длинные тени от недостроенных башен тянулись по берегу, как обещание, что завтра они продолжат. 

 «Бригантина». 

 Столы — простые, скатерти — белые, астры в стеклянных банках, как в кают-компании. Морпехи Николая — загорелые, обветренные, с одинаковыми прищуренными глазами. Кто-то в гражданке, кто-то в форме. По-свойски. Как после дальнего похода. 20 человек.

За окном — солнце в море. Небо — чистое. Ветер с пролива шевелит ленты на букетах. Швартовы скрипят.

Эрика — белое льняное свободное платье, ноги в лёгких туфлях, пряди выбились из-под заколки. Не поправляет. Николай — светлый костюм, сидит ладно. Смотрит на жену так, как смотрят на берег после длинного перехода.

 Вика — в голубом платье, тихая, разглядывает астры. Магнитофон тянет Визбора. Ребята поднимают стаканы — без тостов. Тосты здесь лишние. Вика смеётся — и все оборачиваются, потому что ребёнок смеётся там, где взрослые молчат. Всё правильно. Потом  - Вика дремлет на стуле. 

 Николай вынимает из кармана бумажный пакетик. Не бархатную коробку — пакетик. На ладони — золотой якорёк, 583 пробы, литой. Маленький. Тёплый от тела. Настоящий — веретено, две лапы, шток, кольцо. Не украшение — знак.

Эрика смотрит. Молчит.

— Якорь, — говорит.

— Якорь.

Морпех с усами - видит. Кивает. Николай застёгивает цепочку.Якорёк ложится в ямку между грудей. Эрика трогает. Не плачет.Но глаза - блестят.

Больше ничего не нужно. Якорь — не разговор. Якорь — держит.Семья.

Послесловие. Севастополь. 2000.

— Коля. Мне нужно сказать. Домик в Ласпи.Съемный.Наш:

— Инга с дочерью — на следующей неделе. В Ласпи. Приедет. 

— Ирка будет — твоя любовница. И мать. Сына. От тебя. Мы решили. С Ингой.

— Девки потерялись. И Инга тоже. Нужен мужчина. Заберём в семью.

— Мне  - пятьдесят.Скоро После Сони — всё. Кесарево. Не рожу. А ей — восемнадцать. Крупная, тяжёлая — в балерины не взяли. Жить не хочет. Дурочка… Трийодтиронин пила — розовые таблетки, по три в день, вместо одного. Тироксин сверху. Фуросемид — перед репетициями, чтобы щиколотки ушли. Волосы лезут. Месячные — год как прекратились. Голодала. Тело — сильное, а в голове — пусто. Я её с таблеток сняла. Постепенно. По четвертинке. Три недели — тахикардия, пот, руки трясутся. Потом — отпустило. Месячные не вернулись. Но вернутся. Я знаю.

— Дай им смысл. Ты мне дал.Семья.В жизни.

  Я с ней говорила — до хрипоты, до рассвета. Она молчит. Я — говорю. Про тебя. Про море. Про то, что бывает, когда не получается — и что бывает потом. Она слушала. Не сразу. Сначала — как стенка. Потом — заплакала. Долго. Утром. Когда рассвело. Сказала: «Я хочу». Не сказала — что. Я поняла. 

 Она — не предаст. Дети. Семья. 

Эрика трогает якорь на шее. Тёплый, маленький, литой. Потом — говорит. Тихо. Будто себе самой.

— Почувствовала — смогу её любить. В постели...Не возражаешь? Сделай — правильно. Хорошо? Чтобы — запомнила. Первую ночь:

 — И — не целуй в губы. В плечо. В — ключицу. Раздевай — медленно. Она — стесняется. Тела. Груди. Она — сухая.Долго.Ласкай. Руками. Губами. Языком. Всё — медленно. Пока — не станет мягкая. Пока — не потечёт. Тогда — можно. Осторожно. Она — внутри — узкая. Тесная. Будет — больно. Первые — секунды. Потом — отпустит. Она — задохнётся от страха. Не — от боли. От — страха. Говори — «дышим».Чтобы — утром — проснулась и — улыбнулась. Чтобы — сказала себе: «Я — женщина. Не — балерина. Женщина». Желанная.

Николай молчит. Долго. Потом — кивает. Это — больше, чем «да»:
Она целует. В губы. Сухо, крепко, коротко — как жмут руку. Потом — отстраняется, и на лице — другое: улыбка. Не грустная, не горькая — живая.

Эрика трогает якорь на шее.

— Якорь. Пущу ее в постель. Нашу. Буду - крестной - детям.

— Якорь. Жизнь. Семья. Система.