День погранца

Плакущий не рвался в пограничники, но на границе взял да оказался. Без разделительных полос, секретов, овчарок, патрулей вдоль полосы, маскхалатов, куда такие ганцам-вованам, да без зеленого бархата фуражек с петлицами. Да ляд с ним, ему и так ништяк. 

Граница с немирной Чечнёй, чем дальше, тем ворочалась и закипала сильнее. ГНР с ТГ и Аксая гоняли левые бензовозы-наливники, на постах с ичкерийскими флагами пялились и пялились в бинокли, стреляли в воздух, но крайне неаккуратно. Граница держалась на МВД, дагестанских пэпсах, приезжающих гайцах, плевать хотевших на машины той стороны, на блокпосты тёртых мужиков ОМОН-СОБР-СпН УИН. И на заставы разных ТГ вованов, точь-в-точь, как прямо здесь да сейчас. Служба, чо, такие дела.

День через день на ремень, не разводящим, пусть молодые побегают, старший-страшный сержант Плакущий в ранге дедушки уже осенью домой, ему по сроку службы, по уважению, по опыту, по отношению отцов-командиров только помначкара и не иначе. Меняясь с Бережным, само собой, меняясь с пацанами третьего батальона, меняясь со всеми своими.

Последний круг идёшь сам, проверяешь, считаешь, ругаешь, ржёшь над молодыми, ржёшь над своими, нарушаешь Устав и ничего, никто не умер. Земелька сыпется-сыпется, незаметно набиваясь в кроссы, в берцы, в кирзу, даже в резинки самых-самых бедолаг. Шомпол разок решил пойти в сланцах, устал, бедолага, возжелалось комфорта товарищу старшему стрелку-пулемётчику. Шомпол чуть не нарвался на Беспалова, обходившего дозором, аки Мороз-воевода, вверенное. Шомпол успел нацепить кеды, захваченные уманом-духом и огрёб слегонца, а не по самое не балуй. Шомпол с Казахом умели в ПКМС, никого не боялись и орать на солдата из-за кед казалось глупым. 

Их тут вообще хватало, недавних молодых, ставших стариками. Зот, Курок, Конь, Федя и есть Федя, Крепыш, Стёпа-Стёпкин, Гризли, Мураш, Седой с Климом, Немец, появившиеся Колов с Несмачным, все личности, все свои, все надёжные. 

Смениться, ствол с магазинами за решётку КХО палатки, проверить остальных, найти подменку, встать у полторашек умывальника, смыть пот с грязью, отвести роту в столовку, пожрать чего бог да старшина ПХД послали, подымить напоследок, лечь, скрипнув сеткой, вытянуть ноги, поставить одного на шухер и подымить ещё разок на сон грядущий, Господьвседержитель, сколько ещё осталось, пусть приснится дом роднойбабаспышноюпи… 

- Рота – отбой!

Да отбой, отбой, угомонись, родной. Второй сон ещё слаще, хоть слюни по подушке, накласть, самый кайф, утром встать, жрать, наряды разогнать, вечером в караул и снова…

- Кольцо! Кольцо! Кольцо!

Над головой, протыкая палатку, свиристели трассера. За палаткой грохотало, щёлкало, порыкивало, кто-то орал и орал, свистело, свистело снова, коротко жахало, несло гарью, порохом, чей-то до зубов ощутимой болью, горящей солярой, горящей резиной, горящим деревом, скрипело пылью на зубах, глазах и ушах, везде. Пыль стояла столбом и её, опять и опять, рассекали трассера. В новых дырках крышки шипело и рассыпалось искрами алых сигналок. Гулко стучало в углу у КХО, снова, снова, быстрее, с треском.

Дежурная лампочка как-то выжила, моталась взад-вперёд из-за почему-то дрожащей палатки. Гризли, снайпер и шар, белел лицом, скрипел зубами и кусал губу. СВД Гризли умерла, от приклада осталась щепа с ошмётками, мир праху её, дайте военному автомат. СВД сделала своё, сбив замок, пацаны в штанах, в трусах, в брониках, в кителях нараспашку, в тельниках, в майках, в футболке «Титаник» - выныривали из оружейки, схватив кто что, выныривали, убегая за оба выхода, пропадая в ревуще-воюще-рвущей уши ночи. 

Стол в руку, подсумок в другую, магазинов пара, один под ногами, полный – в ствол. Почему сланцы на ногах? Потому что, товарищ командир, зато броник сверху, на голое тело, форма одежды номер восемь, чо нашли, то и носим. 

- Кольцо, военные! По местам, чего встали, чего стоим, кого ждём, ячейки забыли?!

Иногда даже по-настоящему храбрым нужно дать пинка, порой тупо необходимо, на то ты, товарищ сержант, и командир, пусть младший. Всех на позиции, эй, родной, стоять, взял два цинка, вскрыл, пачки в мешок и бегом понёс пацанам, я сказал, бегом!

Ночь не тёмная и не лунная, ночь разная, по нему тут-там облака, между ними, странно яркие, звёзды. Между ними, отовсюду, тянутся и тянутся строчки серебряного, зелёного, рыжего, тянутся отсюда туда и оттуда сюда, тянутся, щупают кого надо, норовят ужалить больнее, точнее, убойнее. Воздух свистит, земля летит, дерево скрипит, такие ночи всегда живут своей жизнью, повторяющейся-одинаковой и всегда разной. 

У офицерской палатки снуют несколько пацанов, тащат кого-то к бэтэру, бэтэр - разведки, бэтэр почему-то не гудит КПВТ, у колёс санинструктор, в руках белеет, тянется и даже в темноте на глазах темнеет. И кто-то уже просто мягко молчит, лежит, наливаясь сизой бледностью, светлеет странно смотрящаяся нога, у колеса кто-то ещё, сама офицерская палатка просевшая, раскрывшаяся в стороны рваниной крыши, тлеющей и воняющей дымом. 

- За мной, бегом! – Мейджик морщится, темнеет щетиной, машет на посты. – Проверяй!

Мейджик бежит, подпрыгивая, хромая и матерясь. Шипит осветилка, шипит Мейджик, темнеет тень рваных штанов Мейджика, темнеют потёки на волосатых ляжках, рваных, как пилой прошлись. Мейджик рычит, пыхтит, сопит, потеет и рвётся к пацанам, рокочущим выстрелами на выстрелы. Больше командиров нет, старшина да сержанты, комбат кричит где-то за спиной, на другой стороне кольца, ещё кто-то из прикомандированных офицеров – дальше. 

- Стёпкин! – Мейджик тормозит кудряша-черпака с лычками. – Куда, голова, два уха?

- Патроны нужны!

- К своим пошёл, сержант! Эй, военный, а ну - стоять! Два цинка взял и живо вон туда!

Шипит осветилка, визжит очередь, стучат комки дёрна по бронику, мимо скачет Шомпол, Шомпол весь в тапках и жёлтых семейниках, но в бронике с каской. Главное в руке, главное тут ПКМС, а с пулемётом Шомпол прямо бог огня, стали и мести. ПК резко воняет горячей сталью, Шомпол скалится волком, глаза – щёлки, Шомпол на Первомайке лез на крыши постов и волчьи выл людям-шакалам, подползавшим к позициям и подвывавшим ночами. Шомпол больше не воет просто так, он попробовал крови, Шомпол хочет ещё, Шомпол не желает пускать сопли-слюни-слёзы под брюхом восьмидесятки, как кто-то закопавшийся рядом с санинструктором, снова и снова бинтующей новых пацанов.

Ночь вокруг не успокаивается, ночь режет время, воздух, землю и плоть свинцом со сталью, сталь протыкает вал заставы, сталь пропадает в нём, стальная ярость умирает в матушке-земле, так много выкинуто       й руками пацанов и так вовремя это сделавших.

Ночь не успокаивается, басмачи-бармалеи-бородачи жаждут добраться до русских малолеток, даже если там каждой твари по паре, половина по крови прямо смесь бульдога с носорогом, человек двадцать точняк обрезанные, а пяток, не меньше, даже делали намаз, дома, конечно. Плевать, бей всех, все заслужили, бей, там, где надо, разберутся. 

«Все» оказались не готовы к битью, пропустили первый накат, пропустили, но не дрогнули, упёрлись рогом, встали, вцепившись в позиции, в дёрн, в пистолетные рукоятки АК-74М с РПК, глушили соседей с РПГ, били точно на хлёст снайперок-плёток той стороны. 

Пацаны Урала, Дона, Кубани, Руси-матушки, парочка со столицы и кто откуда, огрызнулись, отёрлись, смахнули кровь, сжали в кулак нужное, упёрли приклады, выбирая спуск. Пацаны, росшие в Союзе и выросшие в России, смотревшие «Калигулу», «Хон Гиль Дона», обоих Терминаторов, «В гостях у сказки» с тётей Валей, «Будильник», спрятанную спрятанную родаками грудастую Красную шапочку и всё подряд, эти самые пацаны, даже не побывшие пионерами, переоделись в стаю Акелы, белого волка. Стаю, дождавшуюся своих рыжих псов Дананга, рыжие псы явились, прячась в ночи, пришли, желая крови и потрохов из незащищённого брюха заставы, пришли, и стая приняла бой. 

- Солярку надо налить куда придётся и поджечь по углам, - сказал Мейджик, аккуратно прижавшись бочком к сыплющейся траншее, - Андрюх, сделайте с Вованом, а то жахнут по нам. 

Старшина, как всегда, был прав. На то он, собственно, и старшина. Восьмёрки прирокотали ещё во тьму, никак не успокаивающуюся и грохочущую пальбой. Рыжее пламя трепыхалось под ветром, рыжея несколькими горящими точками, подсвечивая заставу. Восьмёрки, не крокодилы МИ-24, рокотали, становясь ближе. 

- Ну, прям красота, - Плакущий, наконец-то сев, ошеломился и вздохнул, - пиздец просто.

Выстрел Кима с граника теперь казался легкотнёй. Ярость вертушек, ярость пилотов прошлась сверху точно гнев Господавседержителя в день последней битвы на полях Мегиддо. Пламя, сталь, свинец, рёв дракона и свист ведьм сплелись вместе, протянулись к деревьям поодаль, куда неслись тени, протянулись, нащупали, достали, вцепились щупальцами и перемололи в фарш, в труху, в прах, в песи с хузарами, в звенящую пустоту.

- Толстый, ты чего босиком? – Крепыш-Шилов курил у АГС, Курок смотрел вперёд. – А?

Плакущий посмотрел на ногу, посмотрел на вторую, плюнул, отряхнул грязь, густо смешавшуюся с кровью порезов, ссадин и проколов. Пока не болело, пока внутри бурлило, стоило найти тапки и, наверное, перевязать. Сперва обработать, и перевязать. И старшину бы тоже не мешало. 

Сбоку желтели семейники Шомпола, Шомполу, как Рагнару-Лодброку скальды, пацаны почти пели хвалебные песни, Шомпол, говорят, увидел и снял, лупанув длинной, снайпера с дерева. Так – не так, потом, глядишь, проверят. 

- Одеться бы тебе, воин, - сказал Мейджик, совсем заросший щетиной к рассвету, тихонько щупающему выжившую и даже победившую заставу, - сейчас всё успокоится, а ты в исподнем щеголяешь, тоже мне, гусар недоделанный. Вот такой вот у нас с вами по календарю, надо же, день погранца, пацаны, чего уж. Сашу Мисюру убили. Есть курить, мужчины?

Курить нашли, дымки тянулись повсюду, мешаясь с жирной гарью от палаток, белым дымом с позиций и сизым туманом из-за утра. Война или нет, здесь и сейчас или завтра на Северном полюсе, утро остаётся утром, небо снова окажется чистым, дождя не случится, ветер разгонит вонь палёного мяса, сгоревших брёвен, сожжённого пороха и раскалившегося металла, не говоря о высохшей крови. Утро всегда останется собой, оно приходило на Бородино, к Ржеву и светлело над Гардезом с Грозным. Точь-в-точь как сейчас, здесь, у Гребенского моста. 

Только старший лейтенант Мисюра его не увидит.

Старший лейтенант Александр Викторович Мисюра в голубой майке. Он был хорошим командиром, настоящим офицером и, скорее всего, отличным сыном-мужем-отцом. Он был. Я запомнил его.