О добавленных кусочках

Обычно, если я публикую отрывок из книги, нарочно выбираю такой, который ничего не заспойлерит, мало того, обычно вообще не имеющий отношения к сюжету. Какую-нибудь мини-историю, например, зарисовку, сценку... Всякого рода мини-историй у меня в сюжете обыкновенно с избытком, не жалко. Но тут...

В данном случае, подступившись к девятой - окончательной! - части "Барби" мне пришлось пересмотреть все предыдущие части на предмет того, хорошо ли смазаны ружья и в нужном ли порядке они развешаны по сцене. Оказалось, вполне. Редактура почти не понадобится. Но вот в восьмую часть придется внедрить небольшой кусочек. Просто чтобы... ну знаете, просто чтобы был. И он таки да, немножко спойлерный. 

Поэтому предлагаю вам не читать все ниженаписанное, если вы еще не читали восьмую часть. Этот кусочек относится к самому ее началу, к тому месту, где Барби в компании со Лжецом оказываются в благоухающих чертогах Унтерштадта. Мини-истории тут нет, самостоятельной ценности тоже, это просто кусочек, который нужно было вставить в силу разных причин нарративного толка.

Оркестра в самом деле не было, Унтерштадт не озаботился к ее приходу. Ни лютней, ни флейт, ни завалявшихся виолончелей. Но вот тимпаны[1] она слышала отчетливо. Глухие ритмичные удары, доносящиеся откуда-то из недр города. Она давно услыхала их — нехарактерный для здешних краев инструмент. Словно кто-то монотонно вколачивает сваи в гнилую броккенбургскую землю…

Досадливый звук, мешавший сосредоточиться. 

Как ни пыталась, Барбаросса не могла обнаружить его источник. Звуки в Унтерштадте обманчивы, как в лесной чаще, иногда они словно нарочно доносятся не с той стороны, откуда полагается, чтобы запутать путника, причудливо искажаются или обретают незнакомые обертоны. Какой-нибудь громкий и жуткий звук здесь может быть издан безобидным созданием, которому вздумалось прочистить глотку. И напротив, какой-нибудь тихий, едва слышимый, не громче мышиного писка, может стоить тебе жизни…

Бум. Бум. Бум.

Возможно, это какой-то беспокойный кузнец вздумал поработать ночью, не успев отковать свое днем, подумала Барбаросса, и сама хмыкнула своим мыслям — здесь, в Унтерштадте, кузнечное дело никогда не было в почете. Или безумный монфорт. Уселся задницей на мостовую и бесцельно лупит тяжелыми, как валуны, кулачищами, вколачивая их в мостовую:

Бум. Бум. Бум.

Дьявол. Эти размеренные звуки мешали ей сосредоточиться сильнее, чем окружающий смрад и всякого рода отродья, вздумавшие выбраться на прогулку в этот славный вечерок. Кружа по городу, Барбаросса так и не смогла разобрать, откуда они доносятся. В какой-то момент они казались далекими, словно долетающими с вершины горы, в другой — она могла бы поклясться, что их источник располагается на соседней улице. Может, он движется, как и она?..

Бум. Бум. Бум.

— Чертов барабанщик! — в сердцах бросила она, вертя головой, — Попадись он мне, я взяла бы камень и колотила ему по голове до тех пор, пока мозги из ушей не полезут! 

Гомункул в колбе встрепенулся. Его уцелевший глаз зажегся знакомым Барбароссе холодным огнем, не предвещающим обыкновенно ничего хорошего.

— О, ты так думаешь, дорогуша? — Лжец издал визгливый смешок, — Позволь мне в этом усомниться. Возможно, существо, издающее эти удручающие монотонные звуки, само с удовольствием загонит тебя в брусчатку, коль уж вам доведется встретиться.

Он пребывал в скверном настроении с того самого момента, когда они пересекли границу Унтерштадта, так что его слова можно было не принимать во внимание, наверняка они были продиктованы его желанием лишний раз уязвить ее. К тому же, этот слизняк ни черта не знал про Унтерштадт. Это была ее вотчина, не его.

— Лжешь, — буркнула она, — Впрочем, с моей стороны было бы немного опрометчиво доверять существу, на банке которого написано «Лжец», верно?

— Это Броккенбург, детка. Здесь опасно верить надписям, какими бы они ни были. Согласись, ни одна душа в этом городе не захочет трахнуть тебя, даже если ты напишешь у себя на лбу «Симпатичная девственница»!

Барбаросса прикусила язык. Ответный удар, как обычно, был нанесен уверенно и метко, в фехтовальной манере, которую наверняка оценила бы даже Каррион. Но она достаточно хорошо успела узнать сморчка в банке, чтобы понять, язвит он не из природного злорадства, а лишь из нервозности. Существо, привыкшее обитать на полке в гостиной, впервые в жизни видело темные каменные джунгли Унтерштадта и это зрелище порядком его угнетало.

Бум. Бум. Бум. 

Словно тут, в нижней части города, обосновался водяной молот, монотонно и сокрушительно дробящий камень. Дьявол, это был определенно новый звук, которого она прежде не слышала в этих краях, но в то же время смутно знакомый, будто бы из другой жизни… В какой-то момент она чуть было не поддалась соблазну. Оказавшись на перекрестке, она отчетливо уловила, что звук доносится с небольшой боковой улочки и неспешно удаляется. Возможно, если двинуть следом… 

— Куда это ты вознамерилась двинуть, юная ведьма? — язвительно осведомился Лжец, встрепенувшись в банке, — Дьявол, Барби! Каждый раз, когда я думаю, что мне удалось вбить хоть немного мудрости в твою многострадальную голову, ты готова выкинуть что-то такое, что я вновь вынужден считать тебя последней из тупиц в этом городе!

— Черт. Я просто хотела…

— Проверить? Полюбоваться? — Лжец издал неприятный скрежещущий звук, — Посмотреть, не врет ли мне мой любезный друг в банке? Во имя потрохов всех юных ведьм, вскормивших этот город, ты почти безнадежна. Я же сказал, держись подальше от этой штуковины. Она опасна. Более того, для тебя она опаснее более, чем для кого бы то ни было. И если уж ваша встреча состоится, я бы не поставил на твою жизнь даже фальшивого талера.

Барбаросса остановилась, поглядывая в сторону удаляющегося звука с изрядным сомнением. Лжец далеко не всегда баловал ее правдой — в конце концов, он был Лжецом! — но и не лгал там, где без этого можно было бы обойтись. Он просто… припрятывал правду, как заботливая хозяйка прячет объедки и свечные огарки — до лучших времен. 

Мерзкая привычка.

— Что это?

— Не все ли равно?

— Ты прав на счет меня, Лжец, я не самая мудрая ведьма в этом городе. Но, может статься, одна из самых любопытных. Если ты не скажешь, я наверняка пойду проверить — и тогда… Возможно, тебе придется расхлебывать больше проблем, чем сейчас есть у нас на двоих.

Лжец устало махнул увечной полупрозрачной лапкой. 

— Не знаю, кто была моя мать, но не сомневаюсь, что эта шлюха здорово прогневала адских владык, раз уж они определили ее сыночка в пользование такой тупицы, как ты…

— Что это, Лжец?

— Не что, а кто, — раздраженно поправил он, сам болезненно вздрагивая от ритмических тяжелых ударов, сотрясающих мостовую, — Твой старый приятель, балда. И лучше бы тебе не попадаться ему на глаза. 

Барбаросса едва было не фыркнула. В этом дрянном городе у нее было много приятелей, но едва ли кто-то из них был способен производить такой шум. Судя по отзвукам, это существо могло бы потягаться своими габаритами с грузовым аутовагеном, а силой — с парочкой монфортов. Нет, у крошки Барби определенно не водилось таких приятелей.

— Господин Ржавый Хер.

— Чтоо-о-оо?

Имя показалось ей незнакомым, но только лишь потому, что она сама же его и выдумала. Выдумала, чтобы подарить одному неказистому существу, в тот момент показавшемуся ей никчемным и не представляющим опасности. А потом…

Барбаросса ощутила неприятную болотную вязкость в животе, но в этот раз Цинтанаккар не имел отношения к этому ощущению. Ей живо вспомнилось ее позорное бегство из Миттельштадта, не имеющее ничего общего с ловким ретирадным маневром. Она засыпалась, как юная сука и бежала как юная сука, не разбирая дороги, прижимая к себе чертову банку, слыша позади себя чудовищный грохот стальных лап, сокрушающих мостовую…

Господин Ржавый Хер, старый военный голем с Репейниковой улицы. Она думала, что давно улизнула от него, оставив с носом. Когда же это было?.. Ей показалось, что недели назад. Но, в сущности, миновало лишь пять часов с небольшим. 

Дьявол! Она была уверена, что потеряв обидчика, эта махина вернулась к себе домой, заняла привычное ей место, на котором провела многие годы, и ныне покрывается слоями едкого гарпьего помета. Или рухнула в какую-нибудь канаву, переломав себе ноги. Или оказалась упокоена каким-нибудь раздосадованным демонологом на службе у городского магистрата…

Барбаросса сделала осторожный шаг, пригляделась. И вздрогнула, различив в высохшем, погруженном в липкий мрак ущелье улицы едва видимый силуэт, похожий на исполинский, поставленный вертикальной, раковый панцирь. Грузный, тяжело ступающий, похожий на миниатюрную крепость, которой надоело сидеть в земле и которая отправилась на прогулку.

Бум. Бум. Бум.

Сперва ей показалось, что Ржавый Хер немного пьян, словно, утеряв ее в Миттельштадте, он так расстроился, что зашел в первый попавшийся трактир и угостился там парой кувшинов вина с белладонной... Потому что двигался он в самом деле чудно, не так, как полагается двигаться боевому механизму.

Походка у него была целеустремленной и вполне уверенной, даже поворачивал он ловко, но Барбароссе подумалось, что эта громадина отчасти похожа на карету, управляемую спящим возницей, движущуюся опасным непредсказуемым курсом. Казалось, в любой миг он может резко повернуть и врезаться в дом, смяв его, точно шляпную коробку из картона.

Она не видела ни тяжелого шлема-бикока, ни многочисленных вмятин на древней, помнящей еще Второй Холленкриг, броне, но в этом и не было нужды. Ее память услужливо сохранила детали. Как и ощущение того ужаса, которое она испытывала, пытаясь сбежать от этого кровожадного чудовища. 

— Какого хера, Лжец? — спросила Барбаросса сквозь зубы, глядя на удаляющийся и покачивающийся силуэт, — Что эта штука делает в Унтерштадте? 

— Полегче, Барби. Как знать, может это единственный твой поклонник? Единожды узрев тебя, старый болван, должно быть, был столь впечатлен, что позабыл о покое и…

— Я не шучу! Откуда эта дрянь здесь?

Голем изобразил пожатие плечами.

— Старые големы — известные упрямцы, особенно те, что производились в сороковых. Боевые машины, что с них взять… Единожды выбрав цель, они не успокаиваются, пока не разделаются с ней. 

— Ты ведь не хочешь сказать, что господин Ржавый Хер явился сюда вслед за мной? Что все это время он искал меня?

Мысль об этом обжигала, как чистое серебро.

Но Лжец поморщился.

— Это воин, не ищейка. Проще было бы сказать, ржавый хлам, воображающий себя воином, но… Да, эта штука все еще опасна. И, скорее всего, заряжена на твой запах, крошка. Однако не думаю, что он явился сюда по твоему следу. Возможно, его вел какой-то старый протокол поиска и патрулирования, заложенный еще во времена Второго Холленкрига. А может, его внутреннюю навигацию сбило магическое излучение Унтершиадта. Отправившись на его запах, бедняга заблудился в сигналах и принялся странствовать вслепую. Как бы то ни было, не думаю, что он представляет собой опасность — если, конечно, ты будешь умной девочкой. Достаточно, если ты не будешь показываться ему на глаза какое-то время.

— Ну да?

— Это ядовитый край, ты сама сказала. Уже через несколько часов излучение разъест его изнутри, нарушив основные связи и принципы. К рассвету он сделается бездумной грудой марширующего металла. 

— Верно, — согласилась Барбароссе, немного успокоенная этой мыслью, — Мы просто будем держаться от него подальше, вот и все. Верно?

Гомункул фыркнул.

— Если бы на то была моя воля, я предпочел бы держаться на удалении от вас обоих, моя дорогая. Как по мне, ты не меньший источник опасностей, чем этот железный ублюдок. Увы мне! Черт, довольно и того, что я вынужден находиться здесь по твоей милости! От здешних запахов у меня раскалывается голова! Такого зловония я не ощущал даже когда мой старик целый месяц питался тушеным горохом! Но ты сам все прешь вперед, будто чертов голем! 

Убедившись, что Ржавый Хер спокойно удаляется прочь, Барбаросса сама припустила в противоположном направлении, не забывая вертеть головой. Не то, не то, все не то. 

—  Уж кому жаловаться на запахи! — бросила она на ходу, — У тебя и носа-то нет! 

Лжец погрозил ей пухлым кулачком. 

—  Я говорю не про обычные запахи, безмозглая ты дылда! Про магические. Дрянные  ароматы просроченных чар, разлагающиеся остатки старых проклятий, остаточное излучение дешевых амулетов, отходы алхимических фабрик… Не говоря уже о той щедрой лепте, которую вносит университет, а также оберы, выливающие свои ночные горшки из окон! Ну и дерьмом же здесь дышат! Не хочется думать, какие здесь рождаются дети… 

Барбаросса ощутила мимолетный укол злости. Хорошо рассуждать о чистом воздухе, сидя в чистенькой полированной стеклянной банке, точно маленький граф. Не надо думать, как раздобыть кусок хлеба на этот день, чтобы набить желудок, и горсть угля, чтобы наполнить жалкую коморку хоть каким-то подобием тепла. Не надо думать о том, где заработать монету, а заработав – как донести ее в сохранности до дома. О многих вещах не приходится думать, если жизнь предначертала тебе быть гомункулом. С другой стороны… Она вспомнила все то, что Лжец рассказывал о своих собратьях, растерзанных, изувеченных и беспомощных, вынужденных существовать в качестве бесправной собственности и не способных даже выбраться из своих банок. Вспомнила – и подавила резкое словцо, уже шевелящееся на языке.

—  Такие же красавцы, как и ты, — буркнула она, — Счастливые матери швыряют их в колодец, но, говорят, самые упорные выбираются оттуда… Черт, из-за тебя я сбилась! 

Немудрено. Здесь почти не было горящих фонарей – крошечные трудолюбивые демоны, заточенные в стекле, быстро издыхали в ядовитой атмосфере, пропитанной парами разложившихся чар и алхимических отбросов. Барбаросса вновь мысленно укорила себя за то, что не захватила ни потайного фонаря, ни даже обычной масляной лампы. Несмотря на то, что она провела на здешних улицах вполне достаточно, чтобы именоваться Барби фон-Унтерштадт, многие потайные лазы и хитроумно укрытые переулки оказалось чертовски непросто отыскать под покровом сгустившейся ночи.

Ноги, которым она привыкла всецело доверять, всегда доставлявшие ее прямо по адресу вне зависимости от того, была ли она мертвецки пьяна или хлюпала кровью как сочная свежая отбивная, начали осекаться, неуверенно роя землю носами башмаков. Барбаросса поклялась при первой возможности отблагодарить их, купив самые роскошные сапоги, которые только можно сыскать в городе. Настоящие, мать их, ботфорты – с подковками, лентами и всем прочим дерьмом, которое так любят ландскнехты. Если, конечно, выберется живой из этого переплета…

У Панди никогда не возникало таких трудностей, некстати подумалось ей. Но Панди любила Унтерштадт и, кажется, он отвечал ей взаимностью. Укрывал, защищал, даже развлекал. Она была любимой дочуркой старого ублюдка Унтерштадта, тогда как Барби – просто приживалкой. 

— Все еще не хочешь сказать, куда мы направляемся? — осведомился Лжец. Не иначе, тоже ощутил из своего укрытия неуверенную поступь ее каблуков, — Не сочти, что я вмешиваюсь в твои дела, крошка, просто считаю нужным напомнить – у тебя в распоряжении осталось что-то около двух с половиной часов. А потом…

— Нет, — зло выдохнула она, — У нас осталось около двух с половиной часов! 

[1] Тимпан – рамный барабан (бубен) эпохи Средневековья.