Почему меня привлекают чудовищные цивилизации

Одного чудовища мне почти всегда мало.

Стоит придумать существо, которое живёт дольше человека, питается им или просто иначе понимает жизнь, как мне немедленно становится интересно: а где остальные? Как они договорились между собой? Кто у них правит? Во что они верят? Что считают преступлением? И каким становится человек в мире, где он больше не вершина пищевой цепи, а обстоятельство чужого быта?

Отдельное чудовище существует рядом с человеческой нормой. Оно может скрываться, охотиться, нарушать законы — или, наоборот, отчаянно пытаться им соответствовать. Оно исключение. Ошибка природы, мутация или проклятие злой ведьмы/богов/неведомого артефакта. Несчастное существо, которому при удачном развитии сюжета выдадут любовь, искупление и справку о почти полной человечности. Ну или оно послужит лишь одной цели — показать героическость героя и помрёт, олицетворяя неизбежное зло.

С цивилизацией так не получится.

Если чудовищ много, им уже недостаточно красивого замка, фамильной трагедии и подвала. Им нужны законы, дороги, производство, наследование власти, способы разрешать конфликты и объяснение, почему сложившийся порядок разумен, справедлив и желательно священен.

И вот здесь мне становится по-настоящему интересно.

Потому что цивилизация чудовищ не считает себя чудовищной.

Чудищи не просыпаются каждое утро с мыслью: «Какое зло мы совершим сегодня?» В таком обществе живут, работают, любят, растят детей, соблюдают приличия и осуждают тех, кто ведёт себя неподобающим образом. У него есть добродетели. Традиции. Милосердие — разумеется, в пределах, которые оно само считает разумными.

Если для существования этого мира необходимы чужая кровь, чужой труд или чужие жизни, система не станет называть это жестокостью. Она создаст порядок, при котором жертва окажется естественной.

Потом появится красивое название. А ещё немного позже человек, предназначенный для жертвоприношения, будет гордиться оказанной честью и презирать тех, кто пытается его спасти.

Наверное, именно это пугает меня сильнее открытого насилия. Пугает, и, одновременно влечёт, как писателя.

Насилие заметно. Оно вызывает сопротивление хотя бы потому, что причиняет боль. Но хорошо устроенная система умеет сделать страшное привычным. Она распределяет обязанности, назначает ответственных, создаёт правила и превращает чьё-то страдание в необходимую часть общего благополучия.

В ней необязательно много злодеев. Иногда достаточно порядочных людей, которые честно выполняют свою работу и никогда не задают вопрос, на чём держится их мир.

Хотя нет, вопросы они могут задавать. Просто ответ обычно звучит так: иначе нельзя.

В чудовищных цивилизациях меня привлекает именно эта внутренняя убедительность. Мне неинтересен мир, который существует только для того, чтобы читатель сразу понял: здесь всё плохо. Гораздо страшнее мир, в котором многое действительно работает.

В нём может быть безопасно. Красиво и стабильно.

Мир может давать своим жителям веру, смысл и защиту. Может спасать тысячи жизней — ценой тех, кого заранее не включили в число достойных спасения.

И тогда привычного деления на людей и чудовищ уже недостаточно.

Человек, выросший внутри такого порядка, не обязательно мечтает его разрушить. Он может искренне его любить. Защищать. Считать единственно возможным. Даже если именно этот порядок однажды потребует в жертву его самого.

А чудовище, стоящее на вершине системы, не обязательно жестоко. Возможно, оно заботливо, ответственно и совершенно уверено, что подчинённые ему люди счастливы.

И, что особенно неприятно, многие из них действительно счастливы.

Здесь и возникает вопрос, ради которого мне хочется строить подобные миры: что должно произойти, чтобы человек впервые увидел чудовищным то, что всю жизнь считал нормальным?

И что он выберет потом — свободу, правду или привычный мир, который хотя бы обещал защищать его?

Похоже, после «Имени на пепле»мне следовало написать что-нибудь простое. Небольшую любовную историю без устройства миров, религий и экономических оснований зла. Возможно, будет. Как передышка.

А потом я вернусь к чудовищам. Теперь у них есть цивилизация, и, разумеется, они не считают её чудовищной:)