Не люблю подковерные интриги
Автор: Татьяна НиколаеваНо для достоверности и глубины сюжета и конфликта надо было их прописать.
Мои дорогие, любимые Тункинские гольцы и упомянутый в книге каньон реки Нарин-Гол
А еще благодаря этим главам я многое узнала про советскую металлургическую промышленность. Вот вам интересные факты, которые никогда не пригодятся
...Разработка сибирских вольфрамовых руд и молибдена была необходима и интересна стране для развития таких отраслей, как военная промышленность и ядерная энергетика: вольфрам и молибден добавляли в сталь, чтобы в десятки раз повысить ее прочность и тугоплавкость. Потребность в молибдене и вольфраме впервые резко возросла незадолго до войны, и сам Подлужный, тогда еще студент, исследовал рудные месторождения на Тянь-Шане, в Казахской и Киргизской ССР. Молибден придавал танковой броне высокую прочность, чтобы она выдерживала попадания тяжелой артиллерии. Молибденом снабжали стволы огнестрельного оружия, повышая прочность и жаростойкость, наряду с вольфрамом его использовали в авиации, машиностроении, орудийных корпусах. Благодаря жаропрочности вольфрама, молибдена и их сплавов, в сороковые годы они стали настоящим двигателем для военной, авиационной и космической промышленности и держали за собой это лидерство до сих пор. В связи с постоянно растущей необходимостью, геологическую разведку на вольфрам и молибден хорошо поддерживали в государстве, отправляли экспедиции на Байкал, Урал, Кавказ и Памир.
Две главы из 13-ти, которые дались мне труднее других, раскрывают другую сторону "Тункинской баллады": пока Гордин и его товарищи ищут в Сибири легендарное золото, в московских кабинетах, на кафедре цветной металлургии и в ЦК КПСС идет академическая и бюрократическая борьба, о которой Гордин ничего не знает.
Но, конечно, все узнает в свое время.
По словам коллеги-писательницы, которая это дело читает – происходит "научно-бюрократический экшен".
Не люблю рыдать над книгами, но над концом главы XIII хотелось.
– Вы врете, – прошептал Подлужный, сжав зубы. И в этом коротком слове было больше искренности, чем в долгом, патетическом обличении. Шильман побагровел. Рванул воротник рубашки, оттягивая галстук, выпил остаток кофе залпом и, поднявшись, навис над невысоким и худым профессором большой каменной глыбой.
– Что вы сказали? – прошелестел его голос, как сухая бумага.
– Я сказал, что вы врете, – устало повторил Подлужный. – Вы не о законе думаете. Вы о себе думаете. Вы не можете простить Гордину, что он вас обошел. Десять лет прошло, а вам все завидно, что тогда он нашел вольфрам в Забайкалье, а вы опоздали на полгода. И теперь вы хотите его уничтожить не потому, что он нарушил закон. А потому, что вы терпеть не можете, когда кто-то лучше вас.
Шильман молчал, все так же опираясь на стол и глядя на коллегу долгим, тяжелым взглядом. Потом медленно повернулся и пошел в лаборантскую, а у двери взялся за косяк, остановился и сказал, не оборачиваясь:
– Вы знаете, Сергей Селиверстович, я уже говорил, что вас уважаю. Но если вы продолжите в том же духе, я буду вынужден обратиться в партком и доложить о клевете. Что будет с вашей партией, если у нее не останется даже вас?