Ломая штампы: рождение алжирской стали

Помните, как слепой алгоритм разглядел в вокале Тео Сарапо брелевский надрыв, тогда как сытая музыкальная тусовка высокомерно клеила ему ярлык «мальчика-парикмахера»?

Сегодня я хочу показать вам, как рождалась эта сталь в его тембре. Какая колоссальная работа происходила за дверями квартиры на бульваре Ланн, когда тяжело больная Эдит Пиаф, подобно Пигмалиону, лепила из него своего преемника, вытаскивая наружу его скрытую правду. Эксклюзивно для флешмоба «Субботний отрывок. Выпуск 155» Марики Вайд:

Во что он ввязался и что означало «поблажек не будет», Тео почувствовал с первого дня
репетиций. Поначалу они проходили в гостиной бульвара Ланн, аккомпанировал Тео один
Франсис (композитор Франсис Лей). Эдит встала, опершись на крышку рояля, замерев, словно сжатая пружина. Она не сводила с Тео глаз, чутко вбирая каждый его звук, малейшую интонацию. 

Он еще не закончил первый куплет разученной накануне песни «Вспоминай меня», как корпус Эдит резко подался вперед и раздалось громогласное:

— Стоп! Никуда не годится. Где опора звука? Набери в легкие как следует воздух, только не выпускай его сразу, удерживай. Давай сначала.

Тео сглотнул вязкую слюну и запел, но опять едва дошел до припева, как все повторилось. И так раз за разом. Лишь единожды ему удалось дойти почти до финала, но в итоге Эдит снова его прервала. 

— Тео, ты мечтал петь, да или нет?

— Мечтал.

Эдит молниеносным жестом схватила стопку лежавших на рояле нот и с размаху швырнула их под ноги Тео. Бумага веером взмыла в воздух и глухо шлепнулась на паркет, заставив Франсиса вздрогнуть.

— Значит пой, черт тебя побери!

— Я пою…

— Ты издеваешься, это — не пение! У тебя же хороший голос, глубокий, в нём драма есть, я же слышу! Почему сейчас он такой бесцветный? Да еще гнусавый! Ты пытаешься красиво страдать, как девчонка на выданье, а мне это не нужно. Мне нужна твоя правда. Но правда требует воздуха: голос ведь не в горле рождается, Тео, он из самого нутра идет! А у тебя нутро заперто. Ты весь, словно в узел, завязан! Грудь расправь! 

Тео выпрямился.

— Плечи не поднимай, ты себе все пережимаешь. Я так делаю? Где эмоции, где твоя улыбка, которая меня покорила? И с руками надо что-то делать, я тебе их отрежу!

Эдит окинула взглядом Тео, на секунду задумалась и хмыкнула:

— Ладно, обойдемся чем-нибудь менее радикальным. Руки — беда всех новичков. Я поначалу все время держала их на бедрах — мне даже специально карманы на платье сшили — и до сих пор привычка осталась. А ты возьмись за пряжку ремня, просунь за нее большие пальцы… 

Тео сделал так, как велела Эдит.

— Вот, уже лучше. По крайней мере, не будешь отвлекаться на руки, не зная, куда их деть. О жестах подумаем позже. Начинай!

Тео запел, но Эдит в который раз не дала ему закончить, резко оборвав аккомпанемент Франсиса.

— Снова не то! Тео, ты не дотягиваешь ноту, потому что тебе кажется, что у тебя кончается воздух! Песня не должна умирать на исходе выдоха. Звук должен расти, даже когда тебе кажется, что умираешь ты. Вот, смотри на меня. Франсис, подыграй! 

Она открыла рот, и комната наполнилась ее характерным, неутомимым вибрато. Это было физически невозможно: ее изнуренное болезнями тело едва держалось на ногах, но звук на длинной ноте не затихал, а парадоксальным образом становился плотнее, яростнее, шире, словно внутри этой маленькой женщины бил неиссякаемый источник энергии. Она не экономила дыхание, голос, себя… Как позже скажет Кокто: «Она не тратила душу, она ее расточала, швыряя ее золото на ветер».

Тео смотрел на Эдит, завороженный этой лавой звука, а когда она смолкла, тихо произнес:

— Эдит, я все понял.

— Ничего ты не понял, — только отмахнулась она, и уже тише, без прежней злости добавила. — Французская эстрада задыхается от смазливых мальчиков, Тео. Публике нужен тот, кто будет не петь, а исповедоваться. Ранить словами. Я слышу в твоем тембре брелевскую сталь, сухую, страшную изнанку. Ты ведь привез ее оттуда, из Алжира? Так почему ты прячешь ее на сцене? Не бойся кричать, если больно. На сегодня довольно, сил моих больше нет…