Невыдуманное интервью в Городе Снов

Крылья не навсегда, лишь на время

 К площади вели семь переулков.

Песчаный — тянулся вдоль побережья. Западный — в лучах заката называли Алым, а Крестовый — сохранил ауру средневековья и окаменелые распятия. Северный — извилистый и узкий — прозвали Седым за туман и вечные сумерки. Кровавый — круто шел вверх. Восточный — утопал в нежных лучах раннего утра, и его звали Розовым. Пыльный — смотрел на плато с белой от солнца травой.

Южного — не было.

Вместо переулка на Истинный Полдень поднималась Лестница Богов, таявшая в небесах в туманной дымке.

Горизонтальный лифт выпустил меня в Песчаном переулке с первыми лучами солнца. Несколько мгновений я наслаждался шумом прибоя, вдыхая прохладу. Лестница Богов на востоке, опираясь колоннами в дно залива, возвышалась над океаном. Первые ступени начинались на портовой площади, а заканчивались в небесах.

В этот час, когда Машины Ритуала переключали вероятностный поток, все замирало. Спали корабли в порту, тополя и улицы в туманной дымке, дома и крыши Города Снов, молчали птицы в ветвях.

Свернув во дворы, по каменным ступеням между домами я поднялся к аллее Алой и Белой Розы. Я любил гулять один по пустынным улицам. Никем не замеченный, пересек Западный переулок.

Стена песчаника, покрытая граффити, отделяла пышные сады с особняками от городских кварталов. Я замедлил шаг, рассматривая фигуру с мечом и распростертыми крыльями. Уставший и решительный, в последнем броске. Легендарный герой Ритуала, остановивший время на 301 секунду.

Я знал, что это Первый.

Оглянулся.

Нарушая негласное правило, сделал несколько снимков на телефон.

И других героев: Второй, Третий, Седьмой, Одиннадцатый. Иногда было сложно распознать номера и лица — только возраст, форма и цвет крыльев давали подсказки. 

А где-то в частотном сдвиге скользил Тридцать Первый — Скайлорд. 

Я задрал голову вверх. Он мог смотреть на меня с небес прямо сейчас. Я думал о бесстрашном Скайлорде, его удивительной открытости и решимости пройти Ритуал.

Вскинув телефон, я сфотографировал громадное граффити на глухом фасаде дома. Пацан лет десяти, сжав губы и выбросив вперед меч, бежал на зрителя, расправляя крылья.

Тим. Пятый.

Убитый Грегом во втором дне Пятого Сезона. Всеобщий любимец. Легенда. Образ Пятого отпечатался во фресках и барельефах. В хулиганских граффити „TIMUR“ магической, внезапно оживающей неоновой краской — буквы в орнаменте из сплетенных трав, мечей и молний.

Если подвигу Первого преклонялись, то Пятого любили как сына.

Солнце поднималось все выше. Потянулись ранние прохожие, с удивлением поглядывающие на незнакомца в темных очках, кожаной куртке и с портфелем на ремне.

Я спрятал телефон, поспешил к перекрестку и, повернув, обнаружил за углом надпись готическим шрифтом:

НИЧЕГО НЕ БОЙСЯ, КРЫЛЬЯ ЗА НАС.

Вдоль надписи, выполненной магической краской с крылышками по бокам, я спустился к портовой площади.

Слова вспыхивали неоновой иллюминацией, внезапно оживая. Парень с девушкой бежали, сражаясь, по острым верхушкам букв, исчезая и появляясь. Смеясь, обогнали меня.

Туман стекал по узким рукавам переулков, и я следовал за ним.

И оказался на площади у подножия величественного сооружения из белого мрамора. Монахи в черных балахонах готовились к восхождению по Лестнице Богов.

Вставало солнце.

Только сейчас, глядя на лестничные марши, охватывало осознание, насколько бесконечны эти 528 ступеней.

Искрясь белым мрамором, лестница возвышалась над океаном. Начиная с восьмого пролета, колонны не касались воды — таяли в воздухе, опираясь на неведомые твердыни, скрытые в иных измерениях.

Когда-нибудь и я встану на белые ступени и поднимусь в небеса. В один из летящих дней, ранним утром или в алом закате, я вернусь и начну свой путь.

Ветер принес удары корабельного колокола, музыку с круизного лайнера. Под изгибами лестничных арок скользили парусники.

Оранжевой рекой, изливаясь из дверей станции „528 ступеней“, надвигались паломники, ведомые необъятной женщиной-экскурсоводом в развевающихся шелках. Я оказался в оранжевом водовороте голосов на незнакомых языках.

Туман рассеивался.

Река паломников в оранжевых одеяниях необъятно выпустила меня у фонтана в центре площади. Завывая, кричали мальчишки-газетчики:

— Коошмааар! Свежий выпуск! Кошмарный убийца из зеркала!

Я оглянулся по сторонам. Трудно поверить, но я стоял в жерле вулкана. Площадь идеально круглой формы обступали здания.

Старый вулкан, заполненный лавой, почти сравнялся с поверхностью. Он спал много веков. Последний раз вулкан открывал красный глаз в шестом сезоне, но тогда проснулись все вулканы.

Глубоко под мостовой, между пластами застывшей лавы, в вечной темноте затаилось подземное озеро.

Сверху площадь казалась глазом с ресницами переулков и зрачком — главным фонтаном в центре, окруженным малыми фонтанами.

В широкой чаше с постамента возвышалась квадратная стела, обращенная гранями к четырем сторонам света.

Они назывались: Ад, Свет, Дом, Смерть.

Городская легенда гласила, что в раскаленной магме спит ослепший черный дракон, охраняющий силовую установку ZEN в ядре планеты.

Слепой дух Ритуала.

Сделав украдкой пару снимков, я обогнул главный фонтан по кругу, пытаясь разобрать в мраморной чаше надпись золотыми символами на языке мертвых. Я не мог ее прочитать. Но Скайлорд сможет. Глянул на часы. Меня ждали на интервью в Кровавом переулке. Поправив портфель на ремне, я двинулся в путь.

Завывая, налетели мальчишки-газетчики:

— Свежий номер! Кошмарный убийца из зеркала!
— Кошмааар!
— Девушка зарезана в номере! Запредельный ужас!

Самый настойчивый врезался в меня, сшибая с плеча портфель.

Беспризорники размахивали пахнущими типографской краской экземплярами „Вестника Снов“.

Наконец, я пересек площадь.

Здания Кровавого переулка — старинные, с высокими дверями и окнами, черепичными крышами — соединялись на уровне второго этажа переходами, образуя арки.

Во время дождей вода катилась по брусчатке стремительным, бурлящим потоком. Переходя из дома в дом, жильцы попадали в город.

А когда-то, в Тринадцатом Сезоне, по брусчатке текли реки крови. Серой, очерни и… красной.

Уличные музыканты скрипичного трио приветствовали меня смычками.

Я остановился, разглядывая визитку:

„Ресторан „Чаша дракона“
Кровавый переулок, 11“.

Именно здесь Скайлорд и Ма поцеловались. Именно здесь изменилась их судьба.

Летняя веранда в утренних лучах оказалась безлюдной. Я сел напротив столика, где Мирон Тигр Элрей пил кровавый чай со Скайлордом и Ма, задавая влюбленным пугающие вопросы.

Репортера „Городских Новостей“ все не было.

Оставив вещи, я отлучился на несколько секунд к барной стойке и, вернувшись, остолбенел.

Мальчишка-газетчик, положив на стол босые ноги, занял мое место. Стопка газет на полу, придавленная кроссовками. В руках сорванца — телефон. Я хлопнул по заднему карману.

Он сказал снисходительно:

— Додик и Рон забрали, пока ты стоял с открытым ртом. Один толкнул — другой обезжирил.

Добавил:

— Ты слишком рассеян для писателя.

Я опустился на стул.

Разглядывая сорванца, листающего телефон, я отметил, что он выглядел так же, как и я когда-то, с поправкой на время и место: в бейсболке козырьком назад, ветровке и потертых джинсах. На груди — вышитая серебряной нитью крупная цифра „31“, вплетенная в герб Города Снов.

Строка ниже подтверждала:

„Ритуал. Сезон 31“.

Официант принес чай. Два широких стакана с толстым дном, жидкость напоминала кровь.

— Возвращаю, — пацан положил телефон на стол. — Но взамен — интервью.

— Если я тоже смогу задавать вопросы.

— Идет.

Нежданный интервьюер, прищурившись, поднял стакан:

— Кровавый чай создан в Одиннадцатом Сезоне герцогом и инквизитором Клервоским. Чай определяет чистоту.

Мы отпили по глотку.

Кровавая жидкость в его стакане изменила цвет, стала кристально прозрачной. А жидкость в моем стакане осталась вязкой и красной.

— Ты куда дел репортера? — строго спросил я.

Невинно улыбаясь, пацан сообщил:

— Он ждет тебя позавчера.

— Что?!

— Шучу! — он звонко рассмеялся. — Зависает в Северном переулке с голыми официантками. В баре „Позавчера“. К вечеру будете орать под гитару, а девчонки будут брать у вас интервью.

— Продолжай.

(продолжение следдует)