Геополитика для мышей, или Почему пружина не читает пресс-релизы

Есть темы, о которых принято писать очень серьёзно.

Настолько серьёзно, что уже после третьего абзаца читатель начинает подозревать: либо он недостаточно образован, либо автор получает премию за количество слов «геополитический», «стратегический», «архитектура безопасности» и «трансформация глобального порядка» на квадратный сантиметр текста.

Я решил пойти другим путём.

И написал о геополитике книгу, где главные действующие лица — мыши.

Не потому, что геополитика стала проще.

Просто иногда, чтобы увидеть механизм, полезно убрать с него флаги.

Так появилась сатирическая политическая повесть:

«Бесплатный сыр стратегической автономии»

Название, как нетрудно догадаться, связано с одной старой поговоркой.

Бесплатный сыр бывает только в мышеловке.

Но каждая достаточно образованная мышь почему-то уверена, что мышеловка предназначена кому-нибудь другому.

А если механизм ещё и сертифицирован, согласован двадцатью семью компетентными органами и торжественно открыт перед журналистами — тут вообще грех сомневаться.

Немного о сюжете. Совсем немного

Есть Европея Карловна де Ля Мыш.

Есть Союз двадцати семи Нор.

Есть Михаил Потапыч.

Есть Сэмюэль Мак-Мыш.

Есть Лао Шу, который вместо политических деклараций предпочитает линейку, цифры и крайне неудобный вопрос:

«Сколько?»

Есть Гертруда Пфенниг, обладающая ещё более неприятной привычкой — считать.

И есть мышеловка.

На ней лежит прекрасный кусок сыра.

Жёлтый.

Ровный.

С тремя художественно выверенными дырками.

На серебряной шпажке написано:

СТРАТЕГИЧЕСКАЯ АВТОНОМИЯ

Механизм сертифицирован.

Сыр проверен.

Процедура согласована.

Журналисты приглашены.

Пресс-релиз о том, что церемония прошла успешно, уже подготовлен.

Остаётся мелкая техническая подробность.

Мышеловка всё ещё остаётся мышеловкой.

Вот, пожалуй, об этом и книга.

Не только, конечно.

Но остальное лучше оставить читателю.

Почему именно мыши?

Мышь вообще удивительно удобный геополитический персонаж.

Она практична.

Любит запасать.

Прекрасно понимает значение коридоров.

С подозрением относится к чужим дверям.

Очень серьёзно относится к сыру.

И, как выясняется, способна долго спорить о юридическом статусе металлической дуги, вместо того чтобы посмотреть на пружину.

Мыши позволили мне говорить о тяжёлых вещах немного легче.

Не превращать их в шутку — а посмотреть на них через шутку.

Мне вообще нравится мысль, что хороший сарказм иногда работает как рентген.

Он ничего не лечит.

Зато довольно неприятно показывает кости.

В книге поэтому есть газопроводы, заводы, порты, морские маршруты, контракты, кредиты, спутники, сырьё, промышленность и много других предметов, которые обладают одной крайне неприятной особенностью:

они не читают политических заявлений.

Метан политически безответственен.

Контейнер не ускоряется после саммита.

Завод невозможно построить пресс-релизом.

Инженер не появляется в цехе после голосования большинством.

А если промышленная цепочка создавалась двадцать лет, ей довольно трудно объяснить, что теперь у неё есть одиннадцать месяцев на стратегическую перестройку.

Она может не проникнуться историческим моментом.

Промышленность вообще плохо понимает прилагательные.

Наверное, поэтому в книге так много бюрократического языка

Когда реальность оказывается неудобной, язык проявляет удивительную способность к адаптации.

Завод остановился?

Необязательно говорить:

«завод остановился».

Можно сказать:

«временная производственная пауза».

Рабочих сократили?

Это уже:

«перераспределение человеческого капитала».

Что-то пошло не по плану?

Тем лучше.

Значит, произошёл:

«изолированный технический эпизод».

Слова работают без перебоев.

Со станками иногда сложнее.

Иногда сатира сама неожиданно переставала быть шуткой.

В первой главе у меня есть несколько строк, которые я особенно люблю:

«Лицо Европеи выглядело лет на сорок пять.
Шея — старше.
Колени предпочитали не участвовать в оценке.
Историческая память зависела от повестки заседания.»

Первые три строки — о возрасте одной мыши.
Последняя, боюсь, уже не только о ней.

И чем абсурднее ситуация, тем спокойнее мне хотелось её описывать.

Без крика.

Без пальца, наставленного на читателя.

Пружина ведь тоже не кричит.

Она просто срабатывает.

Но мне не хотелось писать книгу о глупых мышах,

Это было бы слишком просто.

Глупый герой принимает глупое решение, получает по голове и чему-то учится.

Конец.

Гораздо интереснее другое.

Что происходит, когда решение имеет понятную причину?

Когда действовать действительно нужно?

Когда времени мало?

Когда противник рассчитывает на твою нерешительность?

Когда союзники помогают — но у помощи есть цена?

Когда старые зависимости нужно разрушать, а новые мощности ещё не построены?

И когда каждое следующее решение по отдельности ещё можно объяснить.

Вот тогда становится интересно.

Потому что однажды ты можешь обнаружить, что уже не защищаешь первоначальное решение.

Ты защищаешь историю, которую рассказал о нём.

А история — очень удобная вещь.

Она не требует терминала.

Ей не нужны инженеры.

Она не зависит от редкоземельных металлов.

Её можно построить к утреннему брифингу.

Именно поэтому мне было важно, чтобы Европея не была карикатурой.

Она ошибается.

Упрямится.

Иногда предпочитает формулировку факту.

Но у неё есть причины.

Иногда хорошие.

От этого последствия становятся только интереснее.

Есть в книге и персонаж, которого я особенно люблю

Гертруда Пфенниг.

Она не говорит:

— Ничего не делайте.

Она говорит нечто гораздо менее удобное:

— Давайте сначала поймём, что именно мы делаем.

Для большой политики подобная фраза иногда звучит почти как личное оскорбление.

Гертруда считает стоимость.

Не только в деньгах.

Потому что некоторые счета приходят в валюте, которой нет ни в одном банковском приложении.

Временем.

Закрытым производством.

Упущенной возможностью.

Зависимостью от чужого решения.

Иногда — собственной лапой.

Но здесь я, пожалуй, остановлюсь.

Потому что в первой версии этого текста я едва не совершил именно то, над чем смеюсь в книге: начал слишком подробно объяснять читателю сложную систему и почти подготовил к ней инструкцию на двадцати семи языках.

Вовремя остановился.

Кажется.

И ещё одна вещь

Я не хочу, чтобы после этой повести читатель обязательно согласился со мной.

Гораздо интереснее, если один скажет:

— Европея должна была остановиться раньше.

Другой:

— Нет, первоначально она была обязана действовать.

Третий заметит проблему в сроках.

Четвёртый — в зависимости.

Пятый закроет книгу и скажет:

— Мне жалко сыр.

Он тоже имеет право.

Потому что серьёзная геополитика, по-моему, начинается именно там, где исчезает удобный выбор между двумя готовыми ответами.

В мире почти никогда не бывает одной трубы, одного интереса, одной причины и одного счёта.

Зато очень часто бывает пружина.

И ей совершенно безразлично, каким большинством голосов было принято решение её коснуться.

Так что «Бесплатный сыр стратегической автономии» — это серьёзная геополитическая история, которую я попытался рассказать максимально лёгким способом.

С мышами.

С сыром.

С договорами.

С трубами.

С некоторым количеством повреждённых конечностей.

И с пресс-службой, которая до последнего надеется, что правильно подобранное прилагательное способно улучшить физику.

Не знаю, насколько необычным получился этот способ разговора о серьёзных вещах.

Это уже решать читателю.

Но одно могу сказать точно.

Пружина вообще единственная во всей книге не дала ни одного интервью.

И, возможно, именно поэтому ни разу не соврала.

И маленькая техническая подробность перед публикацией

Сейчас «Бесплатный сыр стратегической автономии» ещё находится в черновиках, поэтому произведение пока никто, кроме меня, не видит.

Возможность публикации станет доступна через:

1 день 4 часа и 27 минут.

Так что пока книга тоже находится в состоянии стратегического ожидания.

В отличие от пружины, у неё хотя бы есть таймер.